Книжные тропы

В забытие уходят из главы,

Прочитанные со трудом великим,

Под взором любопытственным и диким

Труды письма - то книги таковы.

 

За шесть из лет прочëл я на смартфоне

До года двадцать третьего поры,

Одних их триста. Больше... Все миры

Раскрытые умом, ушли на фоне

 

Болезни без внимания, что втуне

Рассеяно по вспышкам дел и лиц...

Проиграна игра вчистую, в блиц.

Извилины ко злой толкают гуне.

 

Там столько важного и нужного подчас,

Что собиралось и анализом, и зовом,

Для бытия себя в обличье новом,

Чтоб защищать пером и словом нас.

 

Кого? Предтеч, и ближних, и кто после

Решил бы лучший свет построить на Земле

По гамбургской очищенной шкале

Себе и нам, кто точно будет возле.

 

Прожитого на три эпохи было,

Оценки - на двенадцать. Не сочтешь.

Но нет их в памяти. Осталась ложь

Про то, что не было той силы

 

И на бумаге, и в нейронах там,

В душе, что чуяла, показывая лучик...

Как ярок он бывал...И ключик

На замысел столетий, дав устам,

 

Разящим цельностью и убежденья даром,

Давать логичные и верные глаголы

В речах живых, но крытых, без крамолы...

А крытых чем? Учения товаром.

 

Но это к слову, объяснения для.

Ушëл оратор из природы

Моей. И нет того народа,

Которого я в мыслях представлял.

 

Тех книг уж нет. Названия забыты,

Хоть и не все, за "не было" сойдëт.

И муза до меня не снизойдëт

В сознании, лекарствами избитом.

 

То был документального отсвет,

А что художка? Меньше там бывало

Еë словес. Хлопот мне доставало

Уже тогда. Но был игривый цвет!

 

Сто тысяч раз прощай! Я помяну немного,

Что писано про антов и славинов...

Он сам себя на свете том задвинул

В не наши люди. Но была дорога

 

В другой конец времëн. Раскидистый язык

И оборвалась нитка про живое,

Что писано, как будто бы родное.

А пусто сейчас. И к этому привык...

 

Но это - молодость. А раньше - было?

Гора. Хоть не хочу совсем назад,

В мороку школьную, тенистый палисад,

Но сколько строк передо мной проплыло!

 

По ним писал без правил, исключений

До старшей школы. Там - учил немного.

Тогда в единого я верил Бога,

И по нему - морали приключений

 

Я находил хоть чуточку повыше

Окружных школьных ссор и пересуд,

Как и того, что с досок нам несут,

Не это, видел, духа мира крыша.

 

Жюль Верн. Бывал. Я вспомнил его имя.

А кто ещë? Гюго. Беляев. Гусев.

Я позже взял Беляева. Берусь я

Судить, что коммунист, но мир построил ими.

 

Но это - вновь. Так брал и Жюля Верна,

Впитав его глазами к потолку.

Теперь держать могу его строку

Очами без помех почти. И, верно,

 

Взял от того, что память мне дала

Из картотеки папку, бросив: "Годен".

И я, в привычках ставши старомоден,

Задумал было с ним вести дела.

 

А в юности какие только мысли!

И чувства же какие! Как циклон,

А ты в его глазу, откинувши поклон

Наружним, бросился в эмоций числа.

 

А там - мечты. И чуять их гибриды!

Я не писал ещë тогда. Нельзя!

Пусть чую я сейчас - моя стезя,

Тогда мне был простор совсем закрытым.

 

Как часто я пускался в объяснений пляс,

Прочтя главу, брошюру или очерк,

Вживаясь в линий пропаганды прочим,

Заместо публики представив вас.

 

Как помнил лет я до восьми! Бывало,

Что примешь - то и знал, как на духу.

А после - помнил смутно. По стиху

Хорошему цепляя опахало.

 

Пропало всë. Иль большее ушло,

И я ушëл из города в посëлок,

Уже не слыша россказни костëлов,

А только звон мелодий о былом.

 

Миров полно бывало чудных, дивных.

Но только мозг устал. "Давай," - кричит, -"Пиши

Не вирши о прошедшем - куражи

Сегодняшнего дня, и перспективных

 

Для нервов для твоих, потехи ради!"

И я закрою тему, поднимая глас.

Прощай, мой друг. Закончу длинный сказ,

Замыслив откликов сияние в награде.