Один

Одиночество это когда тебя не понимают. Когда приходишь домой и точно знаешь: всё что тебе интересно, всё что у тебя на душе, всё что у тебя в голове обитает и хочет вырваться наружу - никому до этого нет дела. Никто тебя не выслушает. Некому рассказать. Это одиночество независимое от числа людей вокруг. Когда ты говоришь и от тебя отворачиваются. Перебивают и говорят, но

 

их слушать невозможно. Слушать о погоде, о здоровье, о закатывании огурцов в банку, о самом вкусном и дешёвом майонезе, купленном сегодня в магазине. Я их не понимаю. Не понимаю огурцы и майонез. И что они у кого-то могут поместиться в голове как объект, достойный обсуждения. Половину жизни люди тратят на разговоры о майонезе и огурцах. А потом умирают. Не успев поговорить о важных вещах, куда более важных, чем ты мне сейчас рассказываешь. Об этом я думаю, когда со мной разговаривают. Вернее

 

и думать перестал. Моя голова это набор из двух-трёх мыслей, которые я прогоняю по кругу, изредка чередуя. Так люди сходят с ума. От одиночества. Когда пластинка заедает, то её звук настолько притирается, что становится фоновым шумом. В этом шуме я живу и воспроизвожу его. Иначе придёт тишина. Это страшно, когда в доме тишина. Тишину люди отгоняют пустыми разговорами, пустыми передачами по телевизору, пустыми блогерами в телефоне. Люди боятся тишины, потому что

 

тишина давит. И иногда раздавливает. Я очень боюсь тишины. Я могу сколько угодно злиться на них, на их ни к чему не ведущие разговоры. Но однажды я вернусь в квартиру и меня встретит полная тишина. И тогда я взвою. Но и этого не будет слышно в полной тишине. Но меня и сейчас не слышно. Не слышно, потому что не слушают. Не слушают, потому что не интересно. Не интересно, потому что

 

я не интересен. Это я среди застолья сижу молча, как бы меня и не было. Это я думаю о людях больше, чем они обо мне. Это я возвёл в карго-культ позерство и пытаюсь впечатлить равнодушных. Будь проще и люди к тебе потянутся. Будь сложнее и люди тебе не понадобятся. Не признавайся в одиночестве. Засмеются, оскорбят и надменно посмотрят. Они посмотрят на меня надменно? Это я смотрю на них, и одолевает грех гордыни. Гордыня обволакивает меня изнутри и снаружи. Они нормальные. Они обычные. Им не придёт в голову идти пешком двадцать километров, потому что стыдно напомнить, что они забыли забрать тебя. И я им

 

завидую. Я зажигаю спички, подношу к стеклу. Там в окнах я вижу свою счастливую жизнь. Их жизнь. Она нормальная. Она обычная. Для них она не счастливая. Я люблю их и завидую. Радуюсь их удачам и завидую. Или я ненавижу их и завидую. Радуюсь их болезням и увольнениям. И как хорошо, когда им плохо. Ведь тогда я прав, что стою со спичками по ту сторону стекла. И тогда оправдано моё

 

одиночество. Хоть и по-прежнему ест. Это чувство, когда ты идёшь к ним, ходишь от одного к другому, как немой. Каждый закроет перед тобой дверь, каждый предпочтёт фрустрацию минуте с тобой. И голова кружится, и дышать невозможно. Знаете ли вы, какого это, когда ты задыхаешься от одиночества? Когда никому нет дела, жив ты или мёртв. А так хочется быть живым. И чтобы относились как к живому. Я жить хочу... И хочется влюблённых глаз, смотрящих на тебя. И хочется влюблённых глаз, которыми

 

я вижу. Иногда бывало и такое. Я в подвале, на цепи. Раз в день открывает дверь и оставляет миску. Я смотрю в дверной проём и в проёме чёрный силуэт, обрамленный светом. Я ненавижу и люблю. Я на цепи и ненавижу, но я жив и поэтому люблю. Унизь, оскорби, бей, пни, швырни в меня, обойдись со мною подло, что угодно. Но не уходи. Потому что тогда дверь навсегда закроется и я останусь в тёмном подвале совсем

 

один. И от того мне горестно так,

 

так одиноко.