Записка №31. Встреча

Записка №31. Встреча

Михаил Салита

 

Это было жарким одесским летом — но не в Одессе, а в Бруклине, на Кингс Хайвэй. День, когда асфальт плывёт, как халва на солнце, и воздух колышется от жары, как занавеска в коммуналке.

 

Рома Фельдман шёл с работы, думая о делах, когда взгляд его зацепился за неё — стройную блондинку в летнем платье чуть выше колена, с открытой спиной и лёгкой, почти танцевальной походкой. Он не сразу понял, что делает, но прошёл за ней семь кварталов — пока она вдруг не остановилась и не обернулась.

 

— Can I help you? — сказала она, слегка вскинув брови.

 

— Алена?.. Зуньковская? — выдохнул он.

 

Она всмотрелась.

— Ромка?!

 

Та самая. Одноклассница по одесской школе №38, что находилась между 5-й и 6-й станцией Большого Фонтана. Рыжая коса, веснушки, родители — мама-продавщица из военторга и папа-официант с тяжелым взглядом. Он тогда в первом классе попал под машину, и Алену с соседкой Аней Рубаковой послали к нему домой — по октябрятской линии товарищества. А потом — та самая школьная любовь, которую придушили взрослые своими страхами и ненавистью.

 

Они сели в кафе на углу. Кондиционер гудел, но жара всё равно просачивалась внутрь. Алена сидела напротив в том самом платье — не вызывающем, но… ножки было видно. И спину. В меру. И всё было — как надо.

 

— Ты помнишь, — начал он, глядя на неё, — как ты сидела за мной в классе и колола меня в спину чернильной ручкой?

 

— Было… — усмехнулась она. — Ты ж тогда вечно крутился. Рубашка в чернилах, спина в пятнах.

 

— А помнишь, как мы в седьмом классе поехали на экскурсию в Нерубайские катакомбы? На асфальте перед автобусом ты тогда написала:

«Жиды, убирайтесь в Израиль!»

 

Она замолчала. Потом вздохнула:

 

— Я не верю, что я могла такое сделать… Но, если ты говоришь… Наверное, могла. Тогда было всё по-другому. Папа меня воспитывал… так. Только потом, спустя годы, я узнала, что у его бабушки была еврейская фамилия. То есть он сам был еврей.

 

— Каббала это называет гилгуль — возвращение душ. Душа твоего папы вернулась с задачей — и запуталась. А может, и выполнила. Через тебя.

 

— Тогда быть евреем было опасно. А сейчас модно, — сказала она. — Но когда ты живёшь не своей жизнью, всё внутри болит. Даже если ты этого не замечаешь.

 

Он взял её за руку. Она не отдёрнулась.

 

Он наклонился и поцеловал её. Без слов — просто, как будто детство снова дышит тебе в лицо.

 

— Ты сумасшедший… — пошептала она.

А потом добавила:

— Это был лучший поцелуй в моей жизни.

 

А кондиционер в кафе мягко зашумел, словно говоря:

«Ну, вот и началось исправление…»