На смерть Йейтса
странная попытка перевода
он умер
(откинулся, склеил ласты, зажмурился, сдох)
в пылающей сердцевине зимы:
до дна промёрзшие ручьи, безлюдные почти
(зимой "почти" как левая перчатка)
аэропорты,
под снегом статуи все как одна напоминали снежных
(послушных, разжиревших, нежных)
баб,
день умирал с термометром
(уже неважно, цельсий, фаренгейт)
во рту.
таков инструментарий,
(априори)
следует признать,
что этот день
(ночь, вечер, утро)
обычным был холодным, зимним днём.
всё дальше от него (ну да, ну да, куда уж дальше)
сбегали волки в тёмный лес (как крысы),
заштатная река обезображена гранитом модных берегов (ччёрт! непереводимо)
стена стенанья (чёрт, чёрт, чёрт!!)
разделила смерть поэта и его стихи.
но в этот вечер он пережил себя,
весь этот балаган и сплетни,
все части тела разом отказались подчиняться,
и разум, будто площадь, опустел.
и тишина сковала каждый волосок,
и всё остановилось, он превратился в любящих его.
теперь он вроде бы ничей, меж сотен городов,
и весь принадлежит неведомому нам и никому,
находит счастье там, в древесной той фактуре
и содрогается хаосом чужих языков.
слова мертвеца
превратились в живой и дурманящий смрад.
а завтра, в пространстве нового шумного дня,
с нестихающим ором делового зверья на бирже,
с нищетой, копошащейся в своих привычных бедах,
и прочими телами, свободными по их разумению,
найдутся тысячи, вглядывающиеся в этот блеск
этого странного дня, как в некое приключение.
таков инструментарий, следует признать,
что этот день обычным был холодным, зимним днём.
Отзывы
Анна Иделевич15.01.2026
Как внутренность разжиревшей снежной бабы поглядывающей на ползущий вверх столбик термометра и оседающей все ниже и ниже... и вот она уже бежит по корням деревьев и возродится зелеными листочками на бирже. Весной.
