Была ль...

[С конкурса "Защищайся, любовь...]

 

ДОРОЖНЫЕ БАЙКИ

«…Юра мой мне поначалу не понравился. От него недавно жена ушла. Аида Верховцева. Артисткой была в ТЮЗе, играла Ассоль, Мэри Поппинс. Только её турнули с театра. Режиссёр — она раньше его сударкой была — завёл кралю, из молоденьких. И стала цыпа её роли играть, а её гнобить жёстко. Случилась премьера. «Мастера и Маргариту» ставили. Роль Маргариты, понятно, молодке дали. Аиде, — роль Фриды. Которая с платком, на балу. Ей по сценарию полагалось быть пьяненькой, зачуханной. А Маргарита, понятно, во всей красе. На премьере девка закуражилась, и когда Фрида на колени встала перед Маргаритой, — по щеке её похлопала и на ухо шепнула: «Живём, бабулька. Ты в г-не, я в шоколаде». Тут Аидки терпёжка кончилась. Она в антракт в уборную к ней влетела, по мордам настучала, волосы краской вымазала, обозвала чумичкой и прошмандовкой. Прилюдно. До суда не дошло, но с театра выперли. Потом она познакомилась с Юрой: она тогда обреталась в детском театре «Кенгуру», играла Карлсона. Они Карлсона ставили на детском утреннике на заводе «Точмаш». Юра там начальник цеха. Ну и сошлись. Он её без памяти любил. Хоть и говорит про неё: «лучшая из змей — всё змея». Когда она ушла к частному стоматологу, едва умом не съехал. Его даже с работы чуть не уволили потому что заговариваться начал, на планёрке однажды разрыдался и вышел, дверью хлопнув…

 

А я в приёмной у него работала. Он ко мне всегда строго по имени-отчеству — Елена Эдуардовна. А как-то вечером, смена закончилась уже, подходит: «А давай-ка, Лен, по коньячку?» Ну а я что — дома, чай, никто не ждёт, копытцем не бьёт. В общем, выпили по полстаканчика коньяку «Дербент». Проболтали аж часа два. Как свои люди. Ну с этого всё и пошло́ втихомолку. Теперь вот живём вместе. Мне он сразу сказал: ты на мою жену бывшую похожа. Вообще-то таких лучше подальше — у них на баб один ранжир. От походки до охотки. Однако стерпелось-слюбилось. Хотя… тридцать пять лет живу, что такое любовь — не поняла. Сама себя спрашиваю: а любовь-то? Получается, не было её? Хотя всяко бывало: накатит — откатит, бесится — перебесится. Однако не поняла я, что есть любовь. Зато что есть Судьба — поняла. Ещё как. И, наверное, Любовь и Судьба это сёстры-потеряшки. Судьба — старшая, Любовь — младшая, неразумная. Бродят поврозь, встречаются редко и нечаянно. У меня вот не сошлись пока, врать не буду. Хотя шажочки иногда слышу. Тихие такие, оглядчивые…

 

— А я к дочке ездила, — помолчав, сказала Леночка. — Она пока у мамы моей живёт, в Чистополе. Плачет, просится со мной, сил уже нет слушать. И оно понятно: у мамы новый муж, вдовец преклонных лет с приплёнком от первого брака. Сперва один вселился, затем и дочку вселил. И вот вышло так, что девчонка его хоть и старше моей доченьки, а носятся с ней все, как с наследной инфантой, а моя Злата — так, малявочка-чернавочка. Мама руками разводит: мол, родное дитятко стерпит, на то и родное. Я на двух работах горбачусь, ещё технические переводы беру на дом — всё-таки три года на инфаке проучилась. В отпуске сто лет не бывала. Деньги два раза в месяц шлю для дочки. А деньги-то, похоже, на эту рыжую орясину и уходят, да на папашу её малахольного. Я прямо сегодня перед отъездом маме говорю: я на той неделе тебе специально пятнадцать тысяч выслала Златке на зимние сапожки. Это плюс к остальному. И где сапожки, где денежки? Мама только всхлипывает, руками машет, ой, да что ж ты так громко, ой, да вдруг услышат, неудобно. Ну да, у них же самолюбие, они ж ранимые, не то что мы, толстокожие! Слово-то какое — ранимые. Боится она их. Особенно дочку. А та — истеричка грамотная. Чуть не по ней — папаше своему: ты предатель! ты память мамы предал! Ради вот этих двух! Я тут никому не нужна! И давай рыдать над маминой фотокарточкой. «Мама! Мамочка! Почему ты ушла! Забери меня к себе на небо!» А глаза сухие, как у воблы, и злющие. Из дома любит сбегать. Правда, не далеко. Так, чтоб знали, где её найти. Киношек насмотрелась про трудных подростков. Маму мою со Златкой приживалками зовёт, пиявицами. Во как! Хотя живут они с папашей своим пенсионным в нашей с мамой законной квартире и на наши, если разобраться, деньги. Она-то ведь думает, что папа её поэт известный. Он впрямь с утра до полуночи корпит над своим ноутбуком. Даже печатался где-то, подписывался «Финист». Я вырезку видела, она у них просто как святые мощи. Помню начало:

 

Нас окружало облаками,

и оглушительный диез

кричащий бросил серый ястреб

тем, кто остался в высоте.

 

Вот такие стихи. Может, слыхали такого — Николай Сивков? Нет? Некоторым, говорят, нравится. И забрать бы Златку оттуда, пока её со свету не сгноили. Но я ведь в коммуналке комнату снимаю, три на три с половиной. Хозяйка, между прочим, — бывшая балерина, Амалия Витольдовна. Я-то раньше думала, что балерины по жизни все такие добрые, светлые, воздушные. Так оно, наверно, и было. Ей ведь стихи посвящали, у неё даже книга хранится Окуджавы с надписью «Богине фламенко, стремительной Амалии». А сейчас — сухая и жёлтая, копеечница коих поискать. Злая, как хрычовка. Запросто может заявиться: ни свет ни заря — проверить, а не привела ли я мужика, прости господи…

 

Я когда маме сказала, что Злату хочу к себе забрать, она сначала порадовалась, да. А потом засомневалась. Оно понятно: если заберу, так ведь и деньги перестану слать, а тогда те короеды её поедом изгрызут. Я когда Юре сказала, что Златку хочу забрать, он, сказал, что, вроде, не против. Но так кисло сказал, что аж челюсти сводит.

 

Вот такая правда жизни…