Одному тирану

Э л е г и я

 

Пока ты, муха, блеяла своим контральто

И воздух, как умела, согревала,

Я пальмы рисовал на школьных партах

И спал без одеяла.

Пока ты где-то там кружила,

Плела фигуры пилотажа,

Такая осень, накуй, наступила,

Что просто лажа.

Так вот, зачем же ты, паскуда-муха,

Под бабочку косила, если знала,

Что только зрения и слуха

В такую непогоду мало?

 

П а с к в и л ь

 

Вот мозг поэта. Нотр-Дам извилин.

Как черви копошатся здесь обиды.

И планы мести здесь же умирают.

И, собственно, вся жизнь здесь происходит.

А вот рука поэта. Здесь Египет

Его глубоких мыслей. Египтяне

Из этих мыслей строят пирамиды

И предаются пьянству или бл@дству.

А вот желудок. А желудок, к слову,

Единственный в поэте недостаток,

Поскольку отвлекает и поскольку

Для целей неземных не приспособлен.

Вот член поэта! Но ни слова больше

О члене, ибо так же, как и сердце,

Он инструмент интимный. Полагаю,

Здесь кузня ритмов нашего поэта.

А вот и воздух, коим дышат нервно

Ему в затылок недруги с усмешкой

Что слава, как и публика, из диких

Притащена провинций на аркане.

 

С о н е т

 

Флоренция сплавляет божество

В провинцию, туда, где вещество

Преобладает в форме торжества

Потенции над актом рождества.

Туда, где глина, камень и листва

Сплетаясь, образуют естество

И, видимо, находят свой конец.

Конец пространства, таинства, родства.

 

Но не расплавить золота в свинец.

И, если не последний ты подлец,

Не снисходи до алчущих сердец.

 

Рассудит всех когда-нибудь отец

И лично водрузит на лоб венец,

Но это, как мне кажется, пестец.

 

1996