Мамайка

Она опять сделала то, что я так много раз просила не делать. Горько, что я даже не помню, что именно в масштабах времени. Помнишь наказание всю жизнь, но даже не помнишь, за что. Жаль, что ничтожность проступка смогло доказать только расстояние от даты.

Помню. Раздражение тянет за руку гнев от кончиков пальцев ног до самого потолка. Не могу не кричать, в голове зарождается желание наказать, дать взрослые сдачи ремнём власти над беззащитной детской психикой.

Она любит носить платье. Синоним красоты. Детская радость надеть на себя красное кружево, а застиранные мишки полосатого нечто превращаются в самое красивое великолепие через неискушенные глаза ребёнка.

"Та-даам!!!" - объявляет он всегда предсказуемо неожиданно. Я удивляюсь, собирая воедино все навыки актрисы, полученные в школьном театре.

Я знала, что платье - это не просто одежда. Красота. Радость. Детство.

Гнев достиг вершины. Она смеётся, как всегда раздражающе, когда я в наушниках усталости. Идея наказания приходит из ниоткуда. Показать ей, какая неприятная может быть жизнь, лишая тебя красоты, радости, детства.

Я подскакиваю к ней, ещё смеющейся, и начинаю снимать с неё это красное платье. Она перестаёт смеяться. И испуганно просит этого не делать. Я понимаю, что сейчас слезы настоящие, но не могу остановиться (не хочу?).

Я понимаю, что я причиняю ей боль. Нет, не физическую. Я забираю у неё красоту, которую она только-только узнала. Я осознаю, насколько ей больно. В ушах звенит не от её плача, а от осознания моей жестокости. Я хочу остановиться, но не могу.

Удар осознания лишает меня зрения человечности. Теперь я не могу видеть сама. Я кто-то со стороны, и я себя осуждаю. Это не сцена из семейного кино, это документалка о детских травмах. Остановись, пытаюсь докричаться я по ту сторону экрана, я стучу кулаками по стеклу, голос сорван до хрипоты, но меня никто не может услышать. Прозрачный купол гнева окутал героев. Сценарий не изменишь в эфире. Не изменишь...

Зрение вернулось. Наконец, платье снято. Скальп детской беззащитности в моих руках. Она плачет не слезами, а разочарованием. Наказание достигло цели. Сердце надзирателя первый раз превратилось в бездушный камень, а глаза ребенка первый раз плакали кровавыми слезами цвета красоты.

Ее взгляд уже сейчас говорит, что она меня простила и ещё не раз простит. Но в воздухе её планеты теперь навсегда поселился отравленный кислород осознания: бояться надо не бабайку, а... маму.