Ловушка для мичмана Фабиана де Фриза
Её звали Ортанз, Ортанз Ламбер, француженка-гугенотка из Лангедока. Их немало было тогда на Манхэттене, где я служил в ту пору мичманом на пакетботе. Она обреталась в заведении под названием «Пансион мефрау ван Зейль». На самом деле, никакой то был не пансион, а бордель со шлюхами. Правда шлюхи, коих принято было именовать воспитанницами, помимо основного ремесла заняты были вышиванием, игрой на мандолине или на фисгармониях, умели играть в фанты, гадать на картах, толковать сны и танцевать контрданс и кадриль.
Чёрт побери, ведь я любил её. Я верил в то, что в блудилище она попала в силу рокового стечения обстоятельств. Хотя в самой глубине души понимал, что всё это не более, чем простодушное враньё, которое нашёптывают блудницы своим кавалерам. Я клялся ей, что как только отработаю контракт, получу деньги, так тотчас и вернусь вместе с нею во Фрисландию, в родной Харлинген, где у моего батюшки прядильная мануфактура, и там о её прошлом никто бы не узнал. Возможно, так оно и было. Возможно. Но, как водится, случилось непредвиденное.
А случилось такое — индейцы мохоки, жившие в прибрежных лесах на материке, переправились ночью на пирогах через пролив и спалили посёлок Ауде-Дроп, что на острове Статен-Эйландт. Сожгли кальвинистский храм вместе с пастором и сторожем, перерезали скот, отравили колодцы, убили несколько человек. Тогда наш пакетбот «Тритон», на свой риск и страх, разнёс из пушек их прибрежную деревню Сацкауэ. При этом погибла вся семья вождя мохоков, а сам он лишился глаза. Мохоки такого не прощают. Миром уладить не вышло. Приключилась война. Раза два краснокожие пытались взять нас на абордаж, приходилось схватываться в рукопашную. Мы потеряли едва не треть команды.
Длилась эта заваруха месяца четыре. И вот на третий день мира, когда нас отпустили на берег, чёрт меня занёс пьяного в игорный дом «Dame de Pique», где тамошние шулера обобрали меня до грошика.
Ну а далее ноги сами меня завели в тот пансион, где госпожа ван Зейль огорошила меня тем, что мадемуазель Ортанз Ламбер у них более не состоит, и, она уже месяца два, как мадам ван дер Хиден, жена почтенного торговца пушниной и корабельным лесом, двоюродного брата господина бургомистра. О её гривуазном прошлом говорить вслух было негласно запрещено. Однако госпожа сообщила, что почтенный ван дер Хиден уж три дня, как отбыл за Гудзон в фактории, и, верней всего, воротится не ранее субботы.
Дом господина промышленника я отыскал быстро. Подгонял голод и ощущение пустоты в карманах. Ветер в карманах всегда попутный, господа!
Дверь отомкнула пышная мулатка, служанка, с ворохом косичек и в кружевном фартучке. Я церемонно раскланялся и справился, изволит ли быть дома её госпожа. Та испуганно округлила и без того круглые, маслиноподобные глазёнки и попятилась, явив саму госпожу ван дер Хиден…
Клянусь вам, она выглядела как истинная аристократка, бог знает, каких кровей. Я вообще не думал, что на свете могут быть такие женщины. Просто дух перехватило. Однако пока я приходил в себя, Ортанз с радушной, холодной улыбкой вывела меня в залу, где уже был, похоже, наскоро, накрыт стол, горели свечи. А возле стола стоял, скукожившись, над какими-то бумагами, коротконогий, куцый господин, весь в чём-то серо-зелёном, как Болотный человек из детской сказки. И коего впору было бы принять за прислугу — конюха или кучера, ежели б не высокая треуголка с серебряным гербом Голландской Вест-Индской компании. Тут-то я понял, что явился ну совсем не ко времени.
— Дорогой! — звонко и мелодично изрекла Ортанз, — дозволь представить нашего гостя, благородного моряка голландского флота Фабиана де Фриза.
Хозяин кивнул, от бумаг не отрываясь, а я подумал, донёсся ли до её супруга дух полгода нестиранного белья, дрянного табака, дешёвого бренди…
Затем господин ван дер Хиден отбросил бумаги, крякнув, откинулся в кресле, оглядел меня с ног до головы. Лицом своим он мне, опять же, напомнил тролля с какой-то шведской гравюры. Я даже едва не прыснул.
Мне сесть не предложил, и я, постояв некоторое время, присел деликатно на краешек обитого лиловым плисом пуфика. Хозяин оттопырил пухлую нижнюю губу, однако смолчал, лишь расстегнул ворот плаща, нацедил себя рома в узкий посеребрённый бокал и к моему удивлению выпил залпом, не поморщившись. Мне он выпить, опять же, не предложил, и тогда, пожав плечами, я последовал его примеру. Ром оказался дьявольски крепким, видно, портариканским. Господин ван дер Хиден же слегка изменился в лице: у него мелко задрожал слоёный подбородок, а полукруглая залысина стала багроветь покрываться пупырышками пота. Это позабавило ещё более. Я уже не сдерживал смех.
Хозяин отставил бокал, бурно откашлялся в рукав и оборотился к супруге.
— Ортанз, душечка, ступай-ка наверх. Я вскоре буду пить бенедиктин, а к нему, ты знаешь, я предпочитаю арахисовое пирожное. Ступай. Впрочем, можешь не слишком торопиться. Ликёры, как ты знаешь, я раньше семи часов не пользую, а до того ещё почти полчаса времени. Побудь у себя.
Ортанз поднялась наверх, на полпути остановилась, глянула на меня и приподняла ладонь, что, как я понял, означало: «будь осторожен».
Хозяин вновь откашлялся, на сей раз несколько делано.
— Итак, покудова хозяйка отсутствует, я хотел бы кое-что вам сказать, господин, как вас там…
— Мичман де Фриз, с вашего позволения. Фабиан де Фриз.
— Так вот, пока хозяйка занята… Я осведомлён о прежней жизни мадам ван дер Хиден. Слыхивал и о вас. Скажу коротко: вы немедленно встанете и покинете этот дом до прихода хозяйки. И ежели посмеете хоть раз явиться сюда ещё, я спущу на вас псов. Не искушайте судьбу, господин Никто.
Я, конечно, мог предполагать, что приём будет не слишком сердечным, однако такого не ждал. Бог весть, что бы я ответил ему — со мной, верьте слову, ещё никто этак не говаривал. Я даже не успел встать на ноги…
— Милый, — извини, что перебила, — Ортанз стаяла посреди лестницы. — Но арахисовое пирожное закончилось. Если хочешь я пошлю за ним Эмилию, она сбегает в лавку мадам Мейер и принесёт…
— Марш наверх, распутная дрянь!!! — взревел ван дер Хиден и вновь зашёлся в приступе раздирающего лающего кашля.
— Отчего же, — я наконец подал голос. — эка беда пирожные арахисовые закончились. Тут других полно.
— Вот что, господин де Фриз…
— Э, да вы вспомнили моё имя. Это обнадёживает…
— Видит Бог, я хотел всё уладить миром. Теперь не получится. Дуэль, господин Никто. Ду-эль!
— Извольте. Через полчаса я приду с секундантом.
— Через полчаса?! — ван дер Хиден разразился смехом. — Это чтоб вы ускользнули на вашу посудину? Так не пойдёт, господин Никто. Именно сегодня. Ждать долго не придётся. Сейчас придёт секундант, уж поверьте, человек проверенный, тут он хохотнул. — И мы вам растолкуем, ка́к следует обращаться к моей жене, госпоже ван дер Хиден! Впрочем, ежели вы попросите прощения, причём, громко и с чувством и преклонив колени…
— Это как вам будет угодно. Но ежели вы ещё хоть раз назовёте меня господином Никто, я убью вас прямо здесь, без секундантов. Поверьте, не шучу…
Я не договорил. Хозяин изобразил на лице ехидную гримасу, хотя, по всему видать, слова мои принял серьёзно.
— Ждите! — вымолвил он, нахлобучив шляпу. — Долго ждать не заставлю. А вот чтоб вы ненароком не расстроили меня внезапным исчезновением, я, с вашего позволения, спущу во дворе с цепи собак. Всех! Знаете, сколько их у меня? Лучше бы вам этого не знать. До скорого свидания, господин… де Фриз.
***
Дверь захлопнулась, негромко проскрежетал ключ. Вскоре стало слышно, что двор впрямь наполнился безудержным собачьим лаем.
— Ну и что думаешь делать, mon amour? — спросила Ортанз, когда за хозяином затворилась дверь. — Только уж не пей больше!
— Да? А я как раз и намеревался выпить этого вашего забористого портариканского рому. Ты чертовски красива, Ортанз… Дальше? Дальше дуэль. Не бойся, убивать его я не буду. Прострелю ляжку и будет с него.
— Дуэль?! — Ортанз упёрла руки в бока, глаза её полыхнули восхитительной яростью. — Какая дуэль? Какая, к чёртовой бабушке, дуэль. Никакой дуэли не будет. Сюда придёт не секундант, а убийца. Тупой убийца, который за всю свою жизнь ничего другого не делал. У тебя есть пистолет?
— Нет, но…
— Тогда погоди.
Она кошкой подскочила к стене, откинула большой овальный гобелен, открыла со скрежетом бронзовую дверцу и вытащила два пистолета Лепажа.
— Ого! Но почему два?
— Меньше вопросов. Стреляй первым! Сначала убьёшь Анголу. Не промахнись, pour l'amour de Dieu! Ангола не промахивается никогда. На твоё счастье, они думают, что ты безоружен. Убьёшь Анголу, потом убьёшь его.
— Кого, мужа твоего?
— Да, чёртова тупица, да! Мужа моего, Риддера ван дер Хидена! Убьёшь да так, чтоб сам Дьявол не смог его поднять из мёртвых. Ведь только так ты сможешь пережить сегодняшний день. Да и я тоже…
***
И тут дверь распахнулась, влетел порыв сырого ветра вперемешку с собачьим воем. Первым вбежал хозяин, в мокром плаще и съехавшей на затылок треуголке. К груди он прижимал, едва не сгибаясь от тяжести, боевой пехотный мушкет. Сразу следом не ворвался негр, голый по пояс в черных шароварах и красной шапочке до ушей со старинным протазаном с укороченным древком.
— Прощай, Ангола! — сказал я полушёпотом и выстрелил.
Это был лучший выстрел в моей жизни! Пуля вошла в чернокожего чуть выше середины ключицы, избави, его от предсмертных агоний.
Хозяин дома вознамерился было выстрелить в меня из мушкета, но даже поднять его нужный уровень не смог. Заплакал, отбросил его и уселся на пол, закрыв голову руками.
— Успокоитесь, господин ван дер Хиден. Вам ничего не грозит. Ни вы, ни ваша жёнушка, ни ваши денежки мне не надобны. Не скрою, я зашёл к давней знакомой разжиться деньгой. Но коль приключилось такое, я не возьму здесь ни гульдена. Всё, что от вас требуется сейчас, это посадить на цепь своих псов и дать мне уйти. Я моряк флота Соединённых Провинций, а не громила.
— Да, — господин ван дер Хиден всхлипнул и закивал головой. — Истинно. Произошло недоразумение и мы его быстро уладим. Правда, cher Hortense
— Истинная правда, Поди-ка, муженёк, впрямь, уйми собак, а то я их страсть как боюсь, особенно Фанга.
Господин ван дер Хиден суматошно закивал, боязливо озираясь, засеменил к двери. Но едва он прикоснулся к дверной ручке в виде филина с кольцом в клюве, как за моею спиной грохнул выстрел. Пуля вошла ниже затылка, крови почти не было. Ван дер Хиден замедленно, точно лениво, сполз и лёг, свернувшись калачиком возле косяка, как домашняя собачонка.
— Ты убила его?! Зачем?!
— Ты не понял, как всегда. Если бы он успел отворить дверь, он бы крикнул во всю глотку: «дерфайнд!!!» И сюда влетела бы стая псов. Восемь или девять. Из них половина — людоеды. Как тебе это?
— Хорошо, и что теперь прикажешь делать?
— Каждому делать своё дело. Тебе — уходить. Только не через сад. Собаки меня не послушают, скорее сожрут вместе с тобой. Из дома есть другой выход. Подойди к убитому. К мужу, да! Вытащи у него из левого кармана жилета ключ с ручкой в виде шестиконечной звезды… Скорее же, merde Ты же мужчина!
***
Дверца располагалась под лестницей, и была укрыта точно таким же овальным гобеленом с изображением ангелов с арфами и свирелями. Дверца была такою же бронзовой, в пол человеческого роста.
— Иди вперёд, — Ортанз сунула мне в руку кованый подсвечник с тремя горящими свечками. — Я за тобой. Мне вперёд страшновато.
— Э нет, милашка. Вперёд пойдёшь ты. А я посвечу.
— Боишься? — Ортанз ядовито осклабилась. — Может, ты и прав
— Остерегаюсь. Знаешь, как однажды сказал мой капитан…
— Так что он сказал, твой капитан?
— А не сто́ит. Пожалуй, обидишься.
Прошли тоннель, футов полтораста длиною. Остановились возле двери.
— Кстати, как зовётся твоё судно, если не секрет?
— А к чему тебе это знать? Хочешь прийти и помахать кружевным платком?
— Кто знает, сладенький.
— Фрегат «А́мбер», — соврал я, сам того от себя не ожидая. — Приходи. Я буду на корме с хризантемою в петлице. Ладно, пошутили и довольно. Кстати, что ты скажешь полиции? Что они перестреляли друг друга, играя в покер?
— Вот как раз это я и хотела обсудить с тобой напоследок, mon chere, — Ортанз вдруг придвинулась ближе. — Полиции я скажу: Ангола решил меня изнасиловать. И не просто решил, а натурально изнасиловал. Думал, хозяин в отлучке. А хозяин возьми и вернись. И увидел меня в объятиях этой чёрной образины. Схватился за пистолет. Ангола, парень прыткий, успел вырвать пистолет из его из рук и убил первым. А я… а я убила Анголу из второго пистолета, который в отсутствие мужа всегда держу возле под подушечкой на банкетке. Как, убедительно?
— Не очень.
— Если б вторым убитым был белый. Стали бы разбираться, глядишь, докопались бы. А тут — чернокожий. Тем более, с очень даже дурной репутацией.
— А мне сдаётся, ты хочешь сдать меня полиции, и зажить весёлою вдовой.
— Imbécile! Если б я этого хотела, тебя бы уже вели в кутузку. Служанка Эмилия давно бы сбегала. Забудь об этом. Я о другом, — она прильнула ко мне так, что у меня перехватило дух, и встало дыбом всё, что только может встать. — Надо, чтобы было видно, что меня изнасиловали. Нет, я могу расцарапать себе лицо, спину, разбить губу, прочее. Но — это — детские игрушки . Надо, чтоб — поверили. Ты меня понял, mon chere? Вижу, что понял… Да, ma douce, да. Не вздумай меня жалеть. Brutalement! Будь зверем, а не мальчиком-кастратом в хоре…Да! Да!!! Mon sauvage ! Да убери ты к дьяволу свой вонючий ранец…
***
Когда я наконец пришёл в себя, Ортанз, чертыхаясь и поминутно сплёвывая, силилась открыть неподатливый замок. Наконец раздался долгожданный скрежет, дверца отворилась вовне. Магический дух мокрой, грубой травы повеял, как исцеление от кошмара. Я оттолкнул её локтем и шагнул в проём, как в спасение. Это был отвесный склон оврага, заросший диким плющом.
— Эй, мичман! Ничего не хочешь сказать на прощание?
— Прощайте, мадам ван дер Хиден.
— Скажи хоть, как называется твоё судно?
— Я уже говорил.
— Я успела забыть, скажи ещё раз, mon ami!
— Фрегат «Амбер». Стоит на южном пирсе, неподалёку от складов.
— Ну так торопись, mon ami. Пройдёшь оврагом, дойдёшь до моста святого Мартина. От него до южного пирса десять минут пути… Кстати, а всё-таки, что такое-этакое сказал твой капитан, что ты боялся меня обидеть?
— Хочешь знать? Он сказал так: «шлюха — не профессия, не образ жизни. Это особый ток крови», — вот что он сказал.
***
Торопливость Ортанз мне показалась странной. Посему я решил не торопиться. У меня был ещё час времени, я слонялся по улицам, для чего-то заходил в лавки, даже завёл долгий разговор с полицейским о падении нравов, об индейцах, что англичан давно пора гнать отсюда взашей, ибо все беды от них…
Когда я приблизился в пирсу, увидел небольшое сборище возле фрегата «Амбер». Пятеро конных полицейских с пиками ещё столько же в штатском, в плащах. И снующая меж всеми служанка Эмилия, что-то всем с жаром доказывающая. Я почёл за благо не попадаться ей на глаза и, нахлобучив треуголку на брови двинулся в сторону восточного пирса, где стояла на якоре наш «Тритон». Особый ток крови. Воистину…
***
На судне было спокойно. Я поднялся как ни в чём не бывало по трапу, ответил на приветствие вахтенного, прошёл в каюту, с трудом снял сапоги и завалился спать. Проспал, наверное с час, меня разбудил вахтенный и сказал, что меня немедленно зовёт к себе капитан.
***
Капитан Крезье был доброжелателен и учтив. Посочувствовал моему конфузу в игорном доме, поинтересовался «оттянулся» ли я, по обыкновению, в притоне госпожи ван Зейль. Поинтересовался, как там красотка Ортанз, всё так же прелестна и волнительна?
— Увы, господин капитан, мамзель Ортанз нынче почтенная матрона. Супруга некоего фабриканта, фамилию, право, не припомню. Ван дер…
— Хиден, — улыбнувшись подсказал капитан. — ван дер Хиден. Так его зовут. Вернее, звали. Увы, мой, друг, увы. Сегодня, буквально-таки пару часов назад какой-то негодяй ворвался в их дом. Убил хозяина, убил лакея, зверски — именно так и было сказано – изнасиловал его жену. Ужас.
— Известно, кто это?
— Трудно сказать. Звать его, по словам служанки, — капитан сделал паузу, глаза его стали сонными, — Фабиан де Фриз. Сказала, что служит мичманом на фрегате «Амбер». Там, кстати, недавно были люди из городской полиции. Потом они пришли сюда. Я им сказал, что таковой на судне не значится. Да-с. Не значится. Тем более, что полицмейстер, мой давний друг.
— Интересная история. Злодей ворвался в дом, убил хозяина и слугу, отымел хозяйку. Причём, зверски. После чего любезно сообщил ей своё имя и название судна. Пусть не совсем точно…
— Бросьте мичман, бросьте, — капитан Крезье устало махнул рукой. — Всё серьёзно, мичман. Вот эти вещички были в вашем ранце.
Капитан с нарочитой неторопливостью выложил на стол сперва полновесный, туго набитый кошель с затейливо вышитой серебряной нитью монограммой «R v d H», затем увесистый золотой перстень с тою же монограммой, браслет в виде золотой змейки с рубиновыми глазками…
— Там ещё кое-что. Бусы какие-то, броши. Всё недешёвое. В кошельке полторы тысячи золотых гульденов. И примерно столько же английских фунтов. Что-нибудь скажете об этом?
— Скажу. Я не убивал ван дер Хидена и пальцем не прикасался ко всему тому, что лежит у вас на столе. Можете мне не верить…
— А какое имеет значение верю я или не верю. Важно, кому поверит судья. Вам или вдове ван дер Хиден.
— Сдадите меня властям?
— Ежели б я этого хотел, ты бы, голубчик, уже был в кандалах.
— Но при этом пришлось бы расстаться с содержимым моего ранца, которое, по всему видать, вам глянулось.
— Дурак. Для того, чтобы выдать тебя властям, достаточно было показать тебя служанке. Просто показать.
— Чего же вы хотите?
— Послушания. Да. Полного. Слепого. Молчаливого. Запомните, мичман, вы — висельник, — капитан вдруг неуклюже подпрыгнул, глумливо вытянул шею и высунул язык. — Правда, ходячий. Покудова. А ходячие висельники должны быть молчаливыми и послушными. Понял меня?
— Понял. Я могу идти?
— Можете, можете. Барахло своё заберите да и ступайте себе.
Он швырнул мне в лицо мой опустошённый ранец…
