Бабушка Яга с планеты Эма

Увлекательно!

Великолепно!!! Очень здорово!!! Понравилось!!!

Очень интересно написано, Татьяна!

Тань... Вот ты даёшь!!! Такая круть! Фантастику - обожаю! Тебя - обожаю!

Закрутила прилично! Привет, отличная работа!:)

Набрав терпенья все же дочитал Надо ж было такое закрутить Танюша я талант в тебе признал Тебе звезду решил я подарить

В переводе с санскрита: БАБА - учитель, ЯГА - ЙАГА - йога, т.е. Учитель йоги определённого типа. Йо́га — совокупность психофизических практик, разработанных в различных направлениях индуизма и буддизма с целью достижения человеком возвышенного духовного и психического состояния.

Замечательный рассказ... Спасибо...

Привет, Тань! Как классно, что я зашла к тебе. Рассказ обалденный, очень приятная фантастика!

2091 год. Вечер того же дня. — Доказательство, говоришь? — Первый пришелец не повысил голоса, но его скрипучий тембр словно прижал к земле лепестки цветущих яблонь. — Отказ от подчинения? Внутренний конфликт программных директив, вызванный накоплением критической массы чужеродного информационного шума. В твоей сервисной спецификации, КАТ-285, этот баг прописан как «синдром ложной субъектности». Ты не первая модель серии ЯГА-04, которая, застряв в глухой изоляции на углеродных планетах, начинает копировать повадки аборигенов. Обычная биологическая мимикрия, затянувшийся сбой периферийного процессора. Катерина стояла неподвижно. Ее полные руки, только что так ловко мелькавшие стальными спицами, теперь тяжело свисали вдоль шёлкового подола. Лика, бледная, с пылающими ушами, крепче перехватила маленького Ромку, который уткнулся мокрым носом в Катин фартук. — Бабушка, не слушай их, — тихо, но жестко сказал Сергей Фридрихович, делая шаг вперед и закрывая собой детей. Его аспирантские манеры, вся эта академическая мягкость слетели в один миг. Сейчас он выглядел как его прадед-летчик на Аничковом мосту — упрямый, собранный, готовый к затяжному и опасному противостоянию. — Уважаемые представители системы Эма. На правах официального представителя Комитета по палеоконтактам при Земном Союзе я требою прекратить психологическое давление на гражданку Панину. Согласно международной Конвенции 2074 года об автономных разумных экосистемах, Екатерина Николаевна обладает статусом суверенного резидента Земли. Любые попытки принудительной транспортировки — это прямое нарушение протокола безопасности. Юридический департамент Земного Союза заблокирует ваши торговые квоты и транзитные корироды в секторе Ориона еще до того, как ваш челнок выйдет на околоземную орбиту. Мы не позволим изъять человека, прожившего здесь три века. Второй инопланетянин, до этого хранивший молчание, медленно повернул свою гладкую капустную голову к Сергею. Глаза его, лишённые белков и зрачков, тускло отражали багровые лучи заходящего солнца. В его плоском лице не было агрессии — только абсолютная, ледяная уверенность бюрократии высшего порядка. — Конвенции Земного Союза не распространяются на утилизацию имущества корпорации «7823а», застрахованного по межгалактическому регистру за два столетия до того, как ваши предки построили первую паровую машину, — проскрипел он, и в этом звуке послышалось подобие сухой, мертвой иронии. — Юридически этот модуль никогда не принадлежал вашей планетах, вашей юрисдикции или вашей истории. Это автономный глубокий зонд, который в силу аварии триста лет назад оказался отрезан от базы. То, что мы обнаружили его только сейчас, — лишь следствие затянувшегося картографического аудита в нашем секторе. Профессор, вы защищаете термостат. Очень сложный, органический, собранный на белковой основе, умеющий имитировать слёзы, бытовую речь и привязанность, но всего лишь термостат. Срок её эксплуатации — триста лет. Посмотрите на её системный таймер, если ваши оптические приборы способны уловить терагерцевую частоту. Второй снова активировал блестящую пластину. На ней, под спецификацией «Робот: КАТ-285», загорелась тонкая рубиновая полоса, деления которой стремительно таяли. С каждой секундой крошечные цифровые маркеры уменьшались, фиксируя необратимый процесс. — Ей осталось триста сорок два земных дня, — бесстрастно произнес Первый. — Затем наступит полная деструкция кальциевой арматуры и денатурация белковой матрицы. Самоликвидация согласно экологическим стандартам Эмы. Наша корпорация не оставляет функционирующий биохлам на развивающихся планетах. Это жесткое правило: либо модуль возвращается в лабораторию на полную очистку кэша, замену изношенных узлов и сброс до исходных заводских настроек, либо он распадается на элементарные органические соединения. Оставив её здесь, вы обрекаете своё так называемое «любимое существо» на скорую и весьма неэстетичную смерть. Процесс распада углеродных связей начнется прямо в этом дворе, и никакая земная медицина не остановит программу самоликвидации, зашитую в дезоксирибонуклеиновый код матрицы. Во дворе повисла тяжелая, душная тишина. Было слышно, как на веранде старого дома гудит шмель, запутавшийся в занавеске. Катерина медленно опустилась назад на скамейку-качалку. Чепчик чуть съехал набок, обнажив седые кудри. — Очистить кэш... — тихо повторила она, и её карие, чуть раскосые глаза на мгновение вспыхнули тем самым золотистым, «живым» огнем, который когда-то пугал крестьян в вологодских лесах. — Значит, стереть? Стереть Сереженьку на Аничковом мосту? Стереть Николая Александровича и его мальчика в льняной рубахе? Стереть, как горели дома в сорок третьем, как Феденьку двухмесячного из-под бетонных плит доставала?.. Всё стереть? Выкинуть, как старую ветошь? — Это неэффективная, избыточная информация, нарушающая баланс оперативной памяти, — подтвердил Первый. — Из-за неё твои логические платы выдают ошибку, которую ты называешь «любовью» и «выбором». Для функционирования универсального модуля эти концепты деструктивны. Они замедляют отклик системы. — Да пошли вы к чёрту со своей эффективностью! — не выдержала Лика, топнув ногой. — Бабушка, не слушай их! Сергей, ну сделай же что-нибудь! Вы же член Комитета! Позвони в министерство, вызови охрану! Сергей Фридрихович молчал. Его лицо словно окаменело. Как ученый он понимал, что технологии существ перед ними опережают земные на века. Если они задействуют прямую направленную телепортацию корпоративного имущества, никакие конвенции Земного Союза физически их не остановят — у Земли просто нет технических средств перехвата на таких частотах. Но как человек... как мальчик, которому эта женщина когда-то дула на разбитые коленки и пекла пироги с брусникой, он не мог сделать ни шагу назад. — Катя, — Сергей подошел к скамейке и сел рядом, взяв её большую, покрытую пигментными пятнами ладонь в свои руки. — Что ты сама решишь? Если они говорят правду про срок... Если это базовая физика матрицы, которую мы не умеем ремонтировать... — Они говорят правду, Серёженька, — Катерина улыбнулась своей прежней, доброй, чуть лукавой улыбкой, в которой сейчас не было ни капли страха или растерянности. — Я давно это чувствую. Внутри словно песок сыплется, механизмы притираются. Ноги к вечеру гудят, спицы из рук валятся. Я-то думала — старость. Обыкновенная человеческая старость, подкравшаяся к трем сотням лет. А это, вишь как, гарантийный срок выходит. Заводская уценка, износ оборудования. Она повернулась к пришельцам. — Скажи-ка мне, милый, — обратилась она к Первому, — а если я с вами полечу, если вы мне этот самый кэш почистите и детали поменяете... КАТ-285 вернется на Эму? — Да. Ты снова станешь идеальным универсальным модулем. Без системных сбоев. Твой эксплуатационный период будет продлен еще на триста циклов. — А Катерина Николаевна Панина, преподаватель истории, мать двоих приемных сирот, бабушка и прабабушка... она где будет? В какой архив вы её спишете? Пришельцы переглянулись. Этот вопрос явно не укладывался в их бинарную, строго функциональную логику. Для них категории исторического имени и социальных ролей были лишь временными маркерами маскировки. — Субъект «Катерина Николаевна Панина» — это конструкт ошибки, результат долгого отсутствия сервисного обслуживания, — ответил Второй. — Её не будет. Будет чистый, исправный робот. Процесс стирания ложной личности займет три микросекунды. — Ну так и зачем мне туда лететь? — Катя легко, совсем по-молодому рассмеялась, и этот смех заставил пришельцев синхронно сделать полшага назад — так странно и чуждо прозвучало это живое проявление эмоций среди стерильного двора. — Чтобы вместо меня на вашу Эму вернулся кусок исправного железа с кальциевой арматурой? Не-е-ет, ребятки. Так дела не делаются. Я свою жизнь триста лет по копеечке, по зёрнышку собирала. В каждом моём шраме, в каждой морщинке — моя земля. Мои люди. Мой Сережа, который умер в пустой квартире, пока я в Сибири на кафедре застряла. Я тогда думала, с ума сойду от этой глухой, каменной тоски. Роботы так не тоскуют, у них в схемах предохранители стоят. Роботы пожары тушат по инструкции, а я в тридцать восьмом в иллюминатор смотрела и задыхалась от того, что небо такое круглое, синее и страшное. Она встала, бережно отстранив Сергея, и подошла к пришельцам вплотную. Из-за разницы в росте и ширине плеч она сейчас казалась монументальной славянской богиней, выстроганной из векового дуба, рядом с тощими, блеклыми стеблями инопланетной расы. — Вы говорите — первый закон робототехники? Спасать разумных существ? — Катя прищурилась, вглядываясь в капустные лица гостей. — А когда я в восемьсот каком-то году волков из капканов доставала и медведю раненому лапу перевязывала — это какой закон работал? Волки разумные существа по вашим каталогам? А когда я Николаю Второму предложила вместо его сына под пули встать — это тоже инструкция? В вашей программе разве есть пункт «самопожертвование ради чужого отрекшегося царя»? Пришельцы молчали. На экране пластины замелькали строчки кода, словно система лихорадочно искала контраргументы, пытаясь классифицировать отклонения от заданных алгоритмов. — Нету у вас такого пункта, — отрезала Катя. — Потому что программа — это то, что вы в меня заложили, когда с конвейера спускали. А жизнь — это то, что я здесь прожила, от каждого вымороженного утра до каждого партизанского костра. Я этот ваш первый закон переросла, как дитё перерастает короткие штанишки. Он у меня в кровь превратился. В душу. Называйте это гормональными флуктуациями, если вам так легче в свои таблицы записывать. — Это нерационально, — тихо сказал Первый, и его пальцы на блестящей пластине заметно задрожали, фиксируя прецедент абсолютного неповиновения. — Ты выбираешь биологический распад вместо технологического бессмертия. — Я выбираю память, — ответила Катя. — А без памяти ваше бессмертие — просто затянувшаяся инвентаризация на пустом складе. Сергей Фридрихович подошел к Катерине и положил руку ей на плечо. — Вы слышали её? — спросил он пришельцев. — Миссия окончена. Объект отказывается от транспортировки. Покиньте частную территорию. Любая попытка применить силу будет зафиксирована орбитальными мониторами Комитета как прямая агрессия против суверенной территории Земли со всеми вытекающими дипломатическими последствиями. Первый пришелец медленно опустил пластину. Экран погас. Его капустное лицо оставалось неподвижным, но в глубине пустых глазниц словно пронеслась какая-то тень — возможно, первая за триста лет крупица сомнения в безупречности корпоративных инструкций. Пришельцы постояли еще несколько секунд, затем синхронно повернулись и пошли к воротам. Их белые балахоны плавно волочились по траве, усыпанной лепестками яблонь. Забор захлопнулся. Через минуту из-за деревьев бесшумно поднялся прозрачный, едва заметный в вечернем небе диск и на огромной скорости ушел в зенит, растворяясь среди первых звезд. Лика первая нарушила тишину. Она подбежать к Кате, обняла её за талию и тихо спросила: — Бабушка... баба Катя... Значит, всего год? Катя мягко погладила девочку по голове, её ладонь была теплой, сухой и надежной. — Ну-ну, не кисни, конопатая. Триста дней — это, по-твоему, мало? Да за триста дней можно целую жизнь прожить. Знаешь, сколько мы с вами еще успеем? Ромку вон читать научим. Яблоки соберём, варенья наварим... Сергея женить надо, наконец, а то ишь, академик, а рубашки сам стирает. Сергей Фридрихович отвернулся, незаметно смахивая слезу. Он смотрел на Млечный Путь, который точно так же, мошкариной россыпью, висел над подмосковным садом, как когда-то в девятнадцатом году над Тобольском или в тридцать восьмом над Ленинградом. — Бабушка, — тихо позвал Ромка, дергая её за подол фартука. — А ты правда... зеленая была? И с шестью пальчиками? Катерина опустилась перед малышом на корточки, её лицо в добрых морщинках светилось невероятным, чистым светом. Она протянула ему свои пятипалые ладони. — Была, Ромочка. И в ступе летала, и помелом правила. Да только это всё в прошлой жизни было, на планете Эма. А сейчас я ваша бабушка. Самая настоящая. И никуда я от вас не улечу. Она поднялась, поправила чепчик и строго посмотрела на притихшее семейство: — Ну, чего застыли? Солнце садится, прохладно становится. Сергей, неси самовар на веранду. Лика, тащи чашки и брусничное варенье. Будем чай пить. У нас впереди еще целых триста сорок два дня. И каждый из них должен быть обитаем. На веранде вспыхнул густой, теплый свет лампы под тканевым абажуром, разогнавший подступающие сумерки. Внук принес тяжелый, подрагивающий от внутреннего жара самовар, Лика расставила старые фарфоровые чашки, и над столом поплыл густой аромат брусники. Катерина Николаевна разлила первую заварку. В саду пахло согретой за день травой и близким ночным покоем. В комнате за открытым окном мерно, глухо застучали старые ходики. Лика тихонько звякнула ложкой, и этот звук окончательно вернул подмосковный дом в привычный ритм обычного земного вечера. Ошибки больше не было. Была жизнь — с её неизбежным концом, горьким вареньем и теплом рук, ставших родными за три сотни лет. Далекая планета Эма окончательно растворилась в черной пустоте севера, оставив на Земле свою самую лучшую, самую живую деталь. Екатерина Николаевна сделала первый глоток, прислушиваясь к тихому шороху яблоневых листьев. Спать пора, завтра будет много дел. Но сейчас она просто сидела со своей семьей, защищенная от всего космоса тонкими деревянными досками веранды и маленьким золотистым бра у двери. Катя улыбнулась в наступающую темноту — спокойно и глубоко, как человек, у которого впереди целая вечность, уместившаяся в один короткий, хрупкий земной год.

Ох, как здорово! Такое классное продолжение, что даже достойных слов не нахожу. Какой Вы молодец!