За пять минут до

За окном февраль дымился серебряным пеплом, растворяясь в сумерках, что ползли с Невы. Воздух был густ от мороза, и вдох выжигал горло, словно невыплаканная тоска. Дома, покосившиеся от вечного ветра с залива, щерились черными провалами окон. На восьмом этаже одного из них, за стеклами, затянутыми ледяной паутиной, гитара лежала на полу, придавленная грудой книг, гриф её торчал вверх, как вывороченная из сустава кость. Струны, поросшие пылью, больше совсем не звали к бою. На столе – окурки в жестяной банке, смятые листы с обрывками множественно перечёркнутых строф, которые так и не сложились в стихи и песни. Китель армейский, грубый, висел на спинке стула. Он напоминал броню, но под ней уже не осталось тела – лишь изнеможённый остов.

 

Он стоял у раскрытой створки, прислонившись лбом к холодному стеклу. Взгляд падал вниз, на двор-колодец, где свет фонаря, едва теплящийся, бросал прерывистое жёлтое пятно на сугробы. Ему вспоминалось, как в Череповце, в коммуналке, где пахло смолой и старыми книгами, ночи напролёт лились слова – будто кто-то диктовал их свыше, жгучие, как угли. Тогда казалось: стоит протянуть руку – и коснёшься самого нутра земли, её стонов, её древней крови. Теперь же внутри был только вымерзший колодец. Даже грубый и тяжёлый ватник не грел – лишь напоминал о том, как обрядила его «русская душа» в лохмотья собственной тоски.

 

Где-то за Невой, в клубах пара, мерцали огни – может, корабли на рейде, может, окна домов, где люди варили чай, спорили, смеялись. Мир жил, не зная, что в эту минуту на восьмом этаже решается что-то важное. А ветер уже распахнул настежь окно, впуская ночь. Она вошла как хозяйка, сняла с него ватник, и он вдруг стал лёгким – лишь одним мгновением, затерявшимся между «было» и «не стало».