История одного поста в сети

TW.

Вспышки, помехи, тревожная музыка, мистика.

Беременных, детей и людей с эпилепсией прошу текст ниже не читать.

_______

21:54

“Иногда посты в интернете цепляют настолько глубоко, что хочется спрятаться под одеяло с головой и больше никогда не выходить наружу, окружив себя щитом из неведения.

Если ты впечатлительный - не читай мою историю. Если думаешь, что достаточно смел - флаг тебе в руки.

 

В любом случае, я планирую её рассказать.

 

Мои наблюдения таковы: вода заглушает звуки. Когда погружаешься с головой - каждый звук изменяется, звучит искаженно, словно из какого-то параллельного мира. Лучше всего слышно, как сердце качает кровь - гул отдается в ушах, а само сердце начинает толкаться в грудной клетке сильнее, будто цыпленок пытается пробить изнутри свою скорлупу.

 

Но я не отпускаю сердце вне своего тела. Так нельзя. Приходится выныривать из ванны, чтобы вдохнуть поглубже.

Врачи говорят, что магниевая соль успокаивает нервы, а зрение может восстановиться, если я перестану слишком сильно нервничать - так что в этот раз я даже решила поверить им, и посмотреть, что получится.

 

Я не знаю, как выгляжу сейчас, но в детстве мама всегда говорила, что мои волосы в воде живут своей жизнью, вьются, как водоросли, змеятся по воде. С её слов, я была похожа на русалочку.

Но всё, что я помню о себе, медленно стирается из памяти - фотографии, одежда, лицо. Я больше не вижу себя в зеркале.

 

Я вообще почти ничего не вижу, лишь пятна света и темноты. Пальцы, нос и уши заменили мне глаза. Иногда я чувствую себя летучей мышью - нужно ориентироваться на звук шагов, чтобы понять, где находятся стены и не врезаться. Нужно касаться пальцами обоев, чтобы ощущать пространство. Запах подсказывает, где на кухне стоит кофе.

Но о чайник я научилась не обжигаться совсем недавно, так что некоторые участки кожи моих рук тоже частично ослеплены. Это скоро пройдёт, и я смогу чувствовать больше. Мой мир наконец-то станет шире, и, если он не может стать обозримым - будет хотя бы более осязаемым.

 

Я слушаю лекции и аудиоспектакли, пользуюсь голосовым набором… Но всё равно мечтаю переродиться и прозреть. С тех пор, как глаза начали изменять мне, я всё больше боюсь кромешной тьмы, потому что в ней остаюсь со своим страхом один на один.

 

А больше всего на свете я боюсь себя. Не жизни. Не смерти. Себя и только себя.

Иногда я не понимаю, что со мной произойдет в следующий момент.

 

Помню, раньше мама на ночь включала свою музыкальную шкатулку, и её механический звон успокаивал меня, позволял заснуть поскорее. Иногда в соседней комнате родители засыпали под бормотание телевизора, и, пока я ещё видела отчетливо - замечала свет от него под дверью, и гадала, какие же картинки он показывает.

 

А вот белый шум и помехи мне никогда не нравились. Всё время казалось, что кто-то может скрываться за ними, прятаться внутри этих звуков.

Когда зрение стало хуже, а слух обострился - я стала слышать за помехами что-то ещё. Едва слышное, на границе различимого человеческим ухом, но уже более явное, ощутимое, отчего волоски на теле вставали дыбом, а по спине пробегал холодок.

 

Музыка из шкатулки была бесконечно знакомой и родной. Слыша её, я чувствовала себя более защищенной. Я была в безопасности.

Но не в этот раз.

 

Из гостиной послышался новый звук, которого до этого мне слышать не приходилось. В этом доме он для меня был в новинку - я никого не приглашала в гости, старалась справляться сама. Не люблю, когда меня жалеют. И сегодня я тоже никого не ждала.

Но кто-то явно был в комнате. Пока остывала вода и улетучивался запах лаванды, на мгновение мне показалось, что дверь в соседнюю комнату, едва скрипя, приоткрылась, а затем снова затворилась, едва щелкнув язычком замка.

 

В доме не должно было быть людей, кроме меня. Но кто-то всё же был. И я не знала, как он вошел в запертую входную дверь. И даже боялась подумать, каким образом этот гость мог ко мне попасть.

Из комнаты послышалось шипение. Звук был отчетлив, резок, страшно похож на мой детский кошмар - помехи из телевизора. Но у меня дома не было телевизора. Он не был нужен полуслепой девушке. Как и зеркала.

 

Звук становился громче, но теперь к нему примешалось еще несколько. Сердце гулко стучало в груди, перерастая в цокот за стеной - не то каблуки, не то копыта. И постоянный белый шум, просачивающийся во все уголки квартиры.

Я поежилась - вода уже совсем остыла, а мне было страшно даже пошевелиться, чтобы не выдать себя ни единым звуком, ни даже самым крошечным всплеском.

Даже дыхание затаила.

 

Но это меня не спасло.

 

На входе в ванную я всегда включала свет, даже если особенно не видела его. С ним было легче.

Оно увидело полоску света под дверью. Как я когда-то наблюдала за бликами от телевизора - сейчас оно наблюдало за моей нарастающей паникой.

 

Помните, я говорила, что песня шкатулки дарила мне чувство спокойствия и защиту?

 

В какой-то момент она раздалась у меня над самым ухом. Неожиданно и громогласно. Я дернулась и ударилась рукой о бортик ванны, и едва сдержала вопль.

 

Мне было страшно. Жутко. Невероятно жутко.

 

Я словно попала в бесконечный кошмарный сон своего детства, тот, из которого невозможно проснуться, в котором всё понимаешь, но сделать ничего не можешь - а опасность подстерегает повсюду.

 

Ухо опалило холодом. Казалось, что даже вода в ванне подернулась тонкой ледяной корочкой, потому что кожу начало неприятно покалывать.

Голос. Такой знакомый, такой родной мамин голос. Но в то же время не мамин.

 

Помните, я говорила, что вода искажает звуки?

Теперь я поняла, что ещё меня пугало. Голоса. Голоса, слышные за белым шумом. Призрачные, зовущие, манящие. Обещающие исцеление.

Злые.

Я чувствовала эту угрозу с самого детства всей своей кожей, каждой её клеточкой. Голоса ничего не могли мне дать.

Так я думала раньше.

 

Мамин голос, звучавший теперь словно из старой радиоточки, искаженный и переломанный трансляцией, спросил меня сквозь помехи:

- Хочешь меня увидеть?

 

Я хотела. Было до чертиков страшно, но я хотела увидеть маму. Её не стало уже после того, как моё зрение сильно ухудшилось. Я не видела ни её, ни её могилу.

И страшно по ней тосковала всё это время.

 

Но мне было нельзя. Нельзя было смотреть на неё, потому что я не знала, чем расплачусь за это. Это не могла быть она, это не могла быть мама.

“Это не она, не она, не она, не она”, - разум продолжал сопротивляться, но голос над ухом упорно шептал:

 

- Доченька. Дочка. Милая моя. Ты хочешь меня увидеть? Хочешь увидеть?!

Мне было больно, холодно и одиноко.

 

И я сдалась.

 

Как же теперь я могу написать это? Почему я вообще это рассказываю?

Ответ прост. Ты слышишь мелодию шкатулки. Всё это время ты слышишь её. А за ней - помехи. Белый шум, прерывающий музыку.

И сердцебиение.

 

Храбрый читатель, ты сам пошел на то, чтобы узнать мою историю.

Теперь я тебя вижу…”