Екатерина Гликман "Бестселлер о Холокосте: Рута Ванагайте показывает нам дорогу к покаянию" (часть 2)
Зло внутри нас, а нравственный закон — не всегда.
Стереотипы рождаются от мыслительной лени. Легче, удобнее воспользоваться готовой конструкцией, чем додумываться самому. А пересматривать уже сложившуюся в голове картину — это так болезненно, это как изменять самому себе. Вот мы и сопротивляемся.
— Люди любят свои предрассудки — ты хорошо сказала.
— Это часть их персоны. Я бы даже сказала, что это хребет. Вот отними от литовца чувство, что он жертва-слэш-герой, — и ничего там не останется. Останется маленький запуганный человек. Кто таким хочет быть? А я вот взяла и по этому хребту стукнула молотком. Но история не религия, в нее не надо верить.
Перед моим отъездом добродушный и улыбчивый охранник нашего офисного здания, услышав обрывок моего разговора по телефону, спросил меня: «А зачем это вы в Литву едете? Не друзья они нам».
Вот такой результат пропаганды, от которой у людей почти нет никакой защиты, к сожалению. И когда так много людей под воздействием пропаганды заражаются агрессией (некоторые даже едут воевать), я не могу уже воспринимать всех их как злодеев или ненормальных — их слишком для этого много. Логика говорит мне, что это обычные люди.
— Наши ребята тоже не были выродками. Убийцы были нормальные люди. Они просто попали в систему.
— То есть у них не было четкой развилки выбора: или так, или так?
— Все было потихонечку, а потихонечку — это не выбор. Я не представляю, как можно стрелять в голову другого человека. Я НЕ представляю. И все-таки я пыталась их понять: вот он сначала охраняет просто забор, потом синагогу, где евреев собрали, потом конвоирует их… а потом — он уже стоит у ямы, и ему дают ружье, и если он не будет стрелять, то кто-то другой будет. И вот он стреляет. Может, мимо. Может, не мимо. Важно, что он доведен до этого, незаметно для него втянут в эти убийства.
— Но лишить жизни другого человека! Этого я не понимаю!
— В их сознании это был уже не человек. Это или номер, или клоп… Ведь и антисемитизм был, и пропаганда была. Человек слаб. Он приспосабливается. У него основной инстинкт — выжить. И выжить хорошо.
— А нравственный закон внутри, неужели его так легко переступить?
— А где он у вас? В каком органе? Это вообще религия должна была обеспечить. А она не обеспечила — наоборот.
— Он же внутри! Не извне!
— Нету его внутри! Ксендз говорит ему, что это хорошо. И все. К сожалению, этого достаточно. Я хочу, чтобы каждый посмотрел на историю своей семьи. И не думал, что это были какие-то изверги, какие-то чужие. Это были наши люди.
— А зачем? Ну человек узнает, что его дедушка убийца. Разве это не тяжело? Зачем ему это знать? Может, не надо?
— Если дедушка превратился в убийцу, то, значит, и его внук может стать убийцей при таких же обстоятельствах. Это значит, что зло не существует где-то вне нас. Оно — в нас.
— А как с этим знанием жить?
— Более зрелым человеком будешь. А не каким-то ребеночком, который думает: я самый хороший, я самый красивый. Зрелая нация должна знать, что она способна на убийство. Я стала более глубоким человеком из-за того, что узнала, что мой хороший дедушка, который воевал с Советами, также работал на фашистов. В жизни нет ничего черно-белого. И значит, и я это могу сделать. И тот охранник, который сейчас охраняет торговый центр, при каких-то других обстоятельствах охранял бы евреев, согнанных в одно место. Ему бы сказали — и он бы делал. Потому что «работа такая». Он нормальный человек.
От прогулок по Вильнюсу у меня остались очень противоречивые впечатления. Висят мемориальные доски: здесь было малое гетто, здесь было большое гетто… Кажется, что все знают и все помнят. Там, где раньше была Большая синагога, я подслушала экскурсию про Холокост. Туристам из Англии рассказывали, что нацисты убили евреев, потом коммунисты разрушили синагогу… Литовцы в рассказе не фигурировали. Но я была и в музее жертв геноцида в бывшем здании КГБ, и в еврейском музее толерантности. И увидела две картины, которые совершенно не совпадают. Они даже не противоречат друг другу. Это просто параллельные миры. Значит, что-то недоговаривают и там и там. А ведь некоторые жертвы геноцида смотрели на жертв Холокоста через прицел своего оружия.
И возникают вопросы: что помнить? как помнить? зачем это помнить?
А если не помнить, то что — проще жить? Действительно, зачем омрачать праздник жизни?
Тогда — забыть. Жить по принципу «мы плохого не помним» — не в том смысле, что прощать тех, кто причинил нам боль, а в том, что забывать о своих собственных злодеяниях. Отсюда обет молчания вокруг этой темы, табу даже. А ведь табу — это вовсе не свобода. Значит, забвение не дает нам возможности освободиться? Не дает вытащить свою беду на свет, рассмотреть ее, отпустить ее. А затем вздохнуть, расправить плечи…
Это как в грамматике — прошедшее незавершенное время. Вот и висит оно, подвешенное. Ждет, когда мы его наконец проживем, прочувствуем, обдумаем — завершим.
Как хорошо, что всегда и везде рано или поздно появляются такие, как Рута, и баламутят наши тихие воды. Без них нам бы было так комфортно! Но они есть, и с их помощью нам вдруг становится совестно. И мы взрослеем.
Курица с головой салаки.
Когда книга вышла, департамент госбезопасности Литвы заявил, что «Наши» являются угрозой национальной безопасности. Зато американский посол пригласил Руту на кофе. Правда, на нейтральной территории: посол сказал, что пригласить к себе и официально поддержать ее они не могут. А посол Израиля даже не позвонил. «Им это не нужно, — объясняет Рута, — у них хорошие отношения между государствами».
Рута потеряла много друзей. Родственники (но не дети) тоже негативно отнеслись: нечего выносить сор из избы. «Джинсы-то, — возмущалась американская родственница, — брала!»
— Вот знаменитый режиссер Някрошюс, он мой самый близкий друг. Был. А сейчас уже не друг — из-за этой книги. Это было тяжело. Мы вместе учились, много прошли, дружили 40 лет. Но когда я сказала, что пишу эту книгу, он закричал: ты родину предаешь! И все. Как стена закрылась. Мы прекратили отношения. (Комментарий Эймунтаса Някрошюса ниже)
Когда Рута рассказывает об отвернувшихся от нее друзьях, я вспоминаю своих, с кем перестала общаться с 2014-го, с аннексии Крыма. Я ее очень хорошо понимаю.
— Такие ситуации выявляют людей. Никто из моих подруг не читал мою книгу. Никто! Они мне сказали: мы можем и дальше с тобой дружить, но эта тема — нет! Теперь, общаясь с ними, я знаю свои рамки, цензурирую себя. Оказалось, что они очень ограниченные люди. Вот ведь: можно было дружить с людьми по 20–30 лет, но не знать их. Потому что никто не копнул глубже, не заговорил о предрассудках. Говорили про детей, про жизнь, про философию, про литературу, про то про сё. А тут эта тема — и все: «Хватит уже об этих евреях!» И уже не со всеми нам по пути.
— Но и сплеча рубить не стала — не рассорилась.
— Ну как? А кем их заменить? Евреями, которые сейчас мне звонят и пишут? Вот меня пригласили в Тель-Авив прочитать лекцию. Я пришла: полный зал на 500 человек, плакаты «Спасибо, Рута!», а в первом ряду сидит наш посол. Я ему: «Вы можете уйти, зачем вы тут сидите?» Он: «Оставь меня в покое!» Закончила говорить. Весь зал встал. Он сидит. Как его взяли евреи! Поставили, чтоб он тоже стоял! Так смешно!
— Даже будучи послом в Израиле, он не принимает этого?
— Он не может принять, потому что официальная политика такова: я клевещу на Литву. Более того — я теперь враг народа. Первый президент Литвы Ландсбергис книгу не читал, но так на нее нападал!
Вообще, Рута начала писать книги недавно. Первую — о том, что делать, если ваши пожилые родители становятся лежачими больными. Есть у Руты такой опыт, вот и хотела помочь другим, оказавшимся в подобной ситуации. Издательство заказало ей вторую — про женщин. Рута написала — про любовь, про тело, про детей, про родителей, про то, как не быть несчастливой — опять же по собственному опыту. Эта книга стала бестселлером (продано уже 50 тысяч экземпляров). Рута шутит, что она, наверное, первая женщина в Литве, которая публично призналась, что искала (и нашла!) себе партнера в интернете.
— И тут я пишу про Холокост. Мне все говорят: ты потеряешь читателя. Ведь эти женщины — они антисемиты, они полны предрассудков. А мне все равно. Я должна написать. Потом издательство хотело от меня еще чего-то вкусненького, и я написала книгу про мужчин. Это уже было после «Наших», поэтому, пока писала, мне казалось, что все это так не важно, но книга опять стала бестселлером. А теперь заканчиваю еще одну — автобиографию, которую давно требует от меня издательство. Она называется «Курица с головой салаки». Знаешь, рыба такая? Копченая обычно. Вонючая метафора, правда? Такая волна ненависти обрушилась на меня после «Наших». «Эта старая воровка», «она все делает за деньги», «ей Путин заплатил»… Угрожали даже. И еще кто-то написал, что я «курица с головой салаки». Помню, я тогда пошла в ванную. Смотрела на себя. Поплакала немножко там, перед зеркалом. И подумала: все, хуже этого никто ничего уже не сможет мне сказать. И вот я назвала так автобиографию.
— Тебе было страшно?
— Я боялась, что на меня подадут в суд — я ведь называю в книге фамилии убийц. Но никто не подал. Я боялась физической расправы: приезжала домой на машине и фарами просвечивала лес, чтоб посмотреть — мало ли что. Понимаешь, я не герой. Но у меня отсутствует инстинкт самосохранения. Я знала, что я себе жизнь испорчу этой книгой. Ну и что! Книга стала бестселлером, я сейчас в Гарварде лекцию буду читать. И евреи меня любят. Столько хороших людей в моей жизни появилось.
— А были литовцы, которые тебя поддержали?
— Да. Вообще незнакомые. Подходили на улице. Благодарили. Говорили, что плакали, когда читали. Что ссорились со своими родителями. Те говорили, что я проплачена Путиным, а евреи тогда получили то, что нужно. А дети возмущались: «Как это — то, что нужно? Как можно людей убивать?» Литва действительно разделилась. Однажды я отвезла сына в университет (это рядом с офисом президента). Он ушел, а я вышла — что-то у меня там с дверью было не то. И вдруг вижу: со стороны этой резиденции президентской на меня идет мужчина и кричит: «Ванагайте! Как я тебя ненавижу! Ты продала мою страну евреям!» Смотрю, сын мой возвращается, высокий такой, 22 года ему, думаю: конечно, он меня сейчас защитит. А сын подходит и говорит этому мужчине: «Да, вы правы! Смотрите, какая у нее машина!» Тот обрадовался: «Что машина! Все деньги в Швейцарии, наверное». И они жмут друг другу руки. И мужчина этот уходит довольный, потому что молодое поколение его поддержало. А у молодежи это называется троллинг. Смешно. Они, может, читать книгу не будут, но они издеваются над теми, которые полны предрассудков. Они хотят отмежеваться от этого всего, от этих старых мракобесов. Чем больше на меня нападали за эту книгу, тем больше поддержки было от молодых.
(материал взят с сайта "Новой газеты")
