Нашедшая справедливость. Часть 11

Легенда рода

 

Решель

Любава подозревала о замысле Стаковски привлечь её по делу ведьм. Однако, пусть нет уже Гелены, даже её имя всё ещё как охранная грамота для Любавы. Да и князь Лялюш Сапега в Вильно недалеко, гонец быстро домчится. Скоро год, как замучили, сожгли Барбару, а сердце болит. Крестница ведь была, и кто погубил... Збышек, тот, который не по праву место её занял. Ох же, судьба горькая!

Князь Лялюш Сапега стареет, и только он может справедливость восстановить, но, как это сделать, Любава не представляла. Сколько раз рассказать за этот год хотела, да смелости набраться не могла. Уже знала она, что Веста жива и заботится о внучке Гелены, настоящей наследнице. Привез год назад письмо гонец от младшей сестры Гелены, Анны, а в нем рассказ о делах семейных, о том, как сына, княжича Михаила, медведь еле не заломал, руку покалечил, да травница знатная в их края из Псковских земель после мора пришла, вот она княжича и лечит, толковая лекарша, знающая. Смекнула тогда Любава, что это Веста; не желая того, сообщила княгиня Анна и Любаве новость хорошую. Письмо князь супруге читал, а Любава рядом случилась, еле в пляс не пошла.

А ещё сказывали, что сейм закон принял, что и женщина наследницей может быть, если единственная в роду осталась и по мужской линии двоюродных нет. Хороший закон, был бы он в те годы принят, никогда Гелена не отдала бы доченьку, страдала она, всю жизнь жила неисполнимым желанием признать её. Но узнай кто о подмене – огромный скандал случился бы. Никакими деньгами не унять. И спорные земли король себе не преминул бы присвоить. Алчным был Владислав III Вронский, все имущественные споры между магнатами в свою пользу решал. Задумалась Любава, захватили воспоминания, да вороньё в парке затревожилось. Глянула в окно – стража инквизитора Стаковски. Сразу поняла - по её душу. Но успела наказы замковому конюху дать, сообщить о её аресте князю Лялюшу Сапеге. И передать, что тайну великую имеет, должна ему сказать.

– Сейчас и скачи – не мешкай. Этот ирод может постовых поставить или убийц подослать. Леса держись, не дороги. Поторопись, быстрее!

Стоковски в дверь входил, а со двора всадник выехал, не торопясь, как будто коня прогулять решил.

Любава встретила Стаковски гордо выпрямившись, в глаза глядя, да с таким презрением, что отвёл взгляд инквизитор, только злоба желваками на щеке заиграла, сквозь зубы цедил обвинение. Покаяться сразу предложил, но Любава презрительно усмехнулась и ответила:

– Напраслину возводишь!

Когда вели Любаву, в замковой деревне даже ставни закрыты были. Знали люди: ещё один костёр запылает. За год их уже несколько горело. Гнездо ведьм в имении шляхтича Вацлава Острожинского обнаружилось. Брал он в прислуги крестьянских девочек не старше шестнадцати, а они через месяц другой свои ведьмовские навыки и проявляли. Стали дочерей в его деревне прятать, по родне вдаль отправляли и в монастыри. За одну юную ведьму брат старший вступился – сгорел вместе с ней. Последний костёр перед пасхой пылал, цыганочку сожгли, но Острожинский свидетелем был, видел он, что табор на его лугу заночевал и цыганка та заговаривала речку, потому мужик из деревни и утоп, ведьма цыганская в реку его заманила. А коня того мужика в табор направила. Коня не нашли. Когда стража инквизиторская в табор пришла, все кони чёрные были, а в доносе гнедой был указан. Но цыганочка все равно на костёр пошла. Табор переехал на земли Радзивиллов, но уехать дальше не спешил. Тихо себя вели, тревоги от них не было. Даже лошадей в реке не купали. Когда исчезла девушка из табора, в ту же ночь кто-то гнедую лошадь к таборным лошадям привёл, но догадался барон, что за «дар» это, велел всех лошадей в чёрный окрас покрасить. Коры дуба отвар, сок черники да настой травы шалфея, с золой смешанные, – и лошади стали чёрными, как смоль. А утром гнедую стражники инквизиции искать пришли... да не нашли.

Сейчас черёд Любавы. Затаилась округа, что-то витало в воздухе, непонятное, тревожное. Стаковски Острожинского с утра ждал, он Любаву должен был на очной ставке изобличить, дела её ведьмовские озвучить и бумаги подписать. Стражу выставил инквизитор, но никто ни из замка, ни из окружных деревень не уезжал.

*

Острожинский спешил в инквизиторскую следственную комиссию и предчувствовал, что решит его просьбу Стаковски. Заприметил он девочку-сироту. С тёткой убирала она в комиссии. Тётка не жаловала племянницу, видно, лишний рот в доме, девочка запуганная, молчаливая. Отдаст её тетка ему, Острожинскому, в прислуги, инквизитор посодействует.

Дорога в лес свернула, скоро поворот, а там и Решель недалеко. И вдруг перед ним возникла цыганская кибитка, боком стояла, дорогу перегородила. Выругался Вацлав, крикнул, чтобы цыганское отродье дорогу уступило, только конь его вдруг забеспокоился, застриг ушами да на дыбы взвился, сбросил седока и умчался. А к Острожинскому со всех сторон из леса стали приближаться волки. Последнее, что видел Острожинский, – это лицо сурового цыгана, спокойно раскуривающего трубку.

– Помнишь Джофранку? – спросил он, так звали девочку-цыганку, которую Вацлав поймал в деревне и которую сожгли по его доносу. И уже не слышал, как цыган сказал волкам:

– Расступитесь, хлопцы, нам ехать пора. – И стая исчезла в лесу. А табор уехал в рассвет.

К вечеру Стаковски узнал, что его помощника разорвали волки. Как-то неуютно он себя почувствовал... но отступать не собирался. Свидетели будут. Пусть Любава живёт пока.

 

Продолжение следует