Переход

Если бы смерть была благом —

боги не были бы бессмертны.

Сапфо.

 

 

... бездействовать тебе не суждено

когда ты вскроешь тайное окно,

где в полумраке холода - нефрит

зеленоватым пламенем горит,

где память пеленает связку дней,

«О, сколько же несдержанности в ней!»:

вещает голос. И печаль зовёт

в свои владения - за зеркальный свод.

Здесь треплет лодку времени река,

здесь плоть пред осуждением слегка

наполнена, сомненьем и испугом.

Не потому ли нужен – переход,

что в теле вызрел дух, как некий плод,

чтоб стать звеном разорванного круга.

 

В тот круг - в разрыв - одной полоской дня,

сольются всполохи усталого огня,

сольются капли неживой воды -

рекой, где Геркулесовы Столбы,

не рукотворны. - оттого они

здесь означают прожитые дни.

(и свет внутри их) Но страшней смотреть –

момент рожденья, если принял смерть:

её волынку, немоту, её орган…

Вот первый Столб возрос, как великан

пред криком лилипута о прощении.

Слепа! безумна! Но конечна ли борьба? –

мысль гонит пот невидимый со лба,

плод первого её перерождения.

 

Так, небо прячет звезды в облака,

так - каплей растекается река

по дну ручья, в поток одной судьбы:

времён Столбы, безвременья Столбы.

Столб первый - взят и Столб второй встаёт:

у колыбели женщина поёт.

И голос её ясен, будто – свет!

И ничего прекрасней в мире нет

её дыханья - голоса - тепла!

И ясность замирает, как пила –

не в силах двинуться, осознавая твердь.

Что ценит жизнь, то отвергает смерть,

без жалости, сомненья и мольбы:

аорт – Столбы и смертных одр Столпы.

 

Плывут, туда, не души – корабли

тела оставив в глубине земли,

плывут в рассвет похожий на закат,

плывут по сфере в горловину врат

эфирных - где уже начертан курс -

на нитке собирающихся бус.

Среди - холмов, предгорий и равнин,

среди - крестов, горошин и перин,

судьбой – царей, преступников, солдат…

Где не стареют. Где бессмыслен взгляд:

разлуки, поцелуя – сумме встреч,

где алфавит не обрекает речь -

врать, сквернословить, возносить, хулить,

просить, прощать и вовсе: говорить

 

о сумерках - что помнят свет иной,

о холоде, что переходит в зной,

о песни пересохшего ручья.

Гори! Гори! Последняя свеча.

Теперь, меж нами, не уместен спор:

ты лишь коптишь - невидимую душу. Взор

твой сам огарок в остывающем краю.

(твори слезу!) И вызывай мою,

на равных, меж пустот парить,

пред царством, где не царствуют цари.

Мы вскроем друг у друга - ипостась:

я раб у прошлого, ты у печали страсть...

я - настоящему беглец, ты – память беглеца,

свинцовый след на пальце от кольца.

 

Сквозь, наши, судороги выйдем на одном:

мы покидаем нечто большее, чем дом,

обжитое пространство, дверь, очаг…

Кого же мне оплакивать, свеча?

Тех, кто остался? Тех, чья скорбь длинна:

за гранью времени, за полотном окна?

(их губы жгут!) а голоса грустны…

И сколько времени, дано мне, видеть сны:

их памяти, существованья - всё что мне,

отведено в неведомой стране?

Отведено, как очевидцу, в скорбный час

зреть жертву… мы прощаемся, свеча?!

чтоб обернувшись - прошептать во след -

гаси - свой свет...

чтоб - возродился свет…