ДАСТ ИСТ ФАНТАСТИШЬ

На дворе нудился моросящий дождь. Голуби с воронами попрятались от такой атмосферной гадости по чердакам, а кошки, дабы далеко не бегать слиняли в ближние подвалы. Грязные авто и замызганные тротуарной жижей горожане торопливо сновали по ухабистым улочкам уездного городишка. Короче, пейзажная обстановка была, как в своё время выразился незабвенный Райкин, мерзопакостная.

Моё же настроение даже такое сильное выражение характеризовало слабовато. Для того, чтобы обозначить состояние моих души, сердца, мозга или чего там ещё, в великом и могучем есть только одно синонимическое данному моменту слово. Начинается оно на букву «х», но не буду продолжать дальше, жалея уши возможных читательниц.

Я только что вернулся домой из городской поликлиники, где седая участковая врачиха в бланке «бегунка», с которым я носился по врачам, желая получить доступ в местный бассейн, скорбно качая головой и под ехидное хихиканье жирной не по годам медсестры, жирно начертала «не годен». На мой разинутый было для вопроса рот, она торопливо и стараясь не смотреть в глаза сунула мне в руки какую-то бумажку. Вам – молвила она при этом – необходимо будет теперь серьёзно лечиться. У вас, молодой человек, обнаружился иммунодифицит человека. Проще говоря, СПИД. Приходите в среду – я выпишу вам направления к нужным врачам. У вас теперь их будет много.

Мой рот так и не сподобился закрыться, когда я, ошарашенный донельзя «интересной новостью», поднялся со стула и вышел в коридор. В коридоре я, наконец. привёл его в должное положение и вперился глазами в зажатую пальцами бумагу. Это была копия результатов так называемого развёрнутого анализа крови. Один из них был жирно обведён траурного цвета волнистостью, а рядом красовался украшенный восклицательным знаком мой приговор – ВИЧ.

Дальше в памяти был временный провал. Как на автомате, забыв раскрыть зонт, я брёл под дождём, не замечая ничто вокруг. В мозгу моём мысли скакали аллюром и не желали вязаться в смысл.

Я ввалился в дом, рефлекторно скинул туфли, промокшую насквозь куртку и, как был, в заляпанных грязью брюках, плюхнулся в кресло. Посидел немного, стараясь привести мысли в порядок. Не получилось – слишком силён был стресс. Потом с усилием поднялся и потащился на кухню варить кофе. Зарядил турку. Залез в холодильник, достал початую бутылку водки, налил гранёный стакан и залпом опрокинул в горло. Пока кофе варилось, допил оставшееся в бутылке. Организм потихоньку начал переваривать спирт и я чувствовал, как возникло и нарастает живительное успокоение. Налив кофе в большущую кружку, я опять расположился в кресле и предался размышлениям.

Прежде всего, попытался себя хоть чуть успокоить. Ну ВИЧ, ну СПИД…. И что с того?! Да, заболевание серьёзное, но…. Это в прежние времена считалась болезнь смертельной. А теперь, говорят, её довольно успешно лечат. И если и не излечивают полностью, то глушат проклятую так, что граждане больные ещё долго живут, даже часто и десятилетия. Я стал припоминать всё, что об этой напасти знал. Болезнь ХХ века. Всемирная эпидемия, зародившаяся в Африке (негры, сволочи, неизвестно от кого подцепили - должно быть, макак трахали!) и разбежавшаяся оттуда по всем континентам – тут уж и белокожий люд руку приложил. Точнее орган. И подохли от этой заразы уже миллионы. И подохнут ещё, если противоядия не сыщут. Короче, чума ХХ века и полнейший трындец. И один из чумовых я. Чёрт! Не зря, видать, мать-покойница меня частенько в сердцах чумовым называла. Накаркала, царство ей небесное! Но откуда она, напасть эта, у меня могла взяться? Как я умудрился её цапануть, где и с кем? Говорят, она, гадость эта, в основном через половой контакт передаётся. Так, припомним.

И стал я припоминать.

И припомнилось нечто фантастическое. Настолько фантастическое, при сравнении с чем опусы Верна, Уэллса и братовьёв Стругацких должны были бы немедленно стереться из памяти поколений.

Фантасмагорией было всё: и нежданно рухнувшее на город волшебство бабьего лета; И сам город , тонущий в уютной теплоте вечернего сумрака. И ОНА! Прекрасная и фантастичная, (куда там твоей Аэлите!), женщина. Юное создание с тополиной стройности фигуркой и умильными ямочками возле смешливых губ. С доверчивой непосредственностью взгляда по-лисьи раскосых глаз и слоновьей кости бархатом девственного тела. Фантастикой были и наше знакомство, и то, что она, неожиданно для меня легко, с чарующей детской беспечностью согласилась на приглашение посетить моё холостяцкое жилище.

Мы пришли, выпили за знакомство по паре бокалов бывшего у меня в загашнике «рислинга» и потом долго вели. попивая кофе, тихую беседу, приоткрывая друг другу сердца и душевно сближаясь.

А дальше случилось то, что у русских называется по-разному, но всё как-то эмоционально слабовато, зато у немцев однозначно и сильно: «ДАС ИСТ ФАНТАСТИШЬ!»

Я лежал, стараясь поймать во тьме её взгляд, потом, храбрости набравшиь, начал тихонечко целовать кончики пальцев, росистой влажности ладонь, тонкое запястье, потом выше, выше по руке, прозрачные веночки на сгибе локтя и, наконец, чуть подрагивающее под моими губами плечико. Потом, развернувшись, легонько прижался к прохладному тельцу и, согрев маленькое ушко горячим дыханьем и шепотом нежных слов, бережно поцеловал веки прикрытых первыми волнами истомы глаз. Затем височки и завитки волос подле них. Поцеловал уголки приоткрытых губ, слегка касаясь языком белой полоски зубов. И неспешно опустился ниже, к двум упругим холмикам с маленькими бледно-розовыми вершинками. Я начал, не больно прихватывая губами, ласкать языком эти ещё мягкие вершинки, паутинку морщинок на них и они быстро твердели под лаской, выпирая и будто пытаясь глубже втереться меж моих губ, а холмики грудей лёгкими рывками вздымались в унисон участившемуся дыханию. Пробежав языком по ложбинке между ними, накрыл серией поцелуев прелестный в своей девственности животик, обласкал дыханием розеточку пупка, провёл пальцами вдоль чудных складочек у живота на сгибах стройных ножек и, наконец, мягким движением разведя их, опустился между, покрывая поцелуями атласные внутренние стороны бёдер.

А из одних её губ уже слышны были прерывистые постанывания, а другие с безгласной мольбой тянулись к моим губам в безудержном желании слиться с ними. И мой рот долго и страстно ласкал их, утоляя свою сухость капельками нектароподобной влаги.

Потом я вернулся наверх, накрыл поцелуями что-то невнятно шепчущие губы и бережным движением возложил казавшееся мне невесомым тело себе на грудь. Волнующими движениями рук огладил спинку. Потом спустился ниже и несколько раз коснулся пальцами безумно прелестных складочек под половинками напряженной и слегка подрагивающей от возбуждения попочки и, наконец, уже не в силах боле сдерживаться, в страстном порыве забрал в ладони всю её и плотно прижал к своему мятущемуся в желании телу.

И она понимает без слов, отрывает от меня грудки, подгибает под себя ножки, садится на них, заводит руку за спину, быстро находит трепетными пальчиками горячий, твёрдый, ищущий входа столбик и неспешным, уверенно женским движением вводит его в своё влажное маленькое лоно. И лоно приветствует его пульсирующими пожатиями страсти.

Её тело приподнимается надо мной и начинает мерный, нарастающий темп движенья к желанной вершине, то приникая к моему, то в крутом изгибе откидываясь назад.

А я судорожно прихватываю то вразнобой раскачивающиеся груди, то неуёмный в ритме эротического танца, теперь уже расслабленно мягкий зад и, помогая встречными толчками бёдер, с терпеливым упоением жду стремительно приближающейся её вершины.

И вот, наконец, она там! На своей вершине. И далеко не короткий миг длится там её восторженно-бурный победный танец. Потом она в изнемоге падает мне на грудь и с благодарной нежностью целует мои глаза и руки. А я долго-долго ласкаю её внезапно ставшее для меня таким родным тело, подготовляя его к сладостному восхождению на новую вершину….

Воистину, ДАС ИСТ ФАНТАСТИШЬ!

Долго тупо гляжу я в крытую дождинками рамку окна и судорожными потугами мозга стараюсь понять как, каким злосчастным образом эта фантастическая женщина и наше с ней фантастическое «это» могли прилепить -припечатать ко мне эту чудовищную хворь, сделав если и не мертвецом вскорости, то уж точно до конца дней изгоем общества.

Но постепенно светлеет разум. Меркнут волшебные краски эротических видений и слабеют понемногу гнетущие тиски свалившегося горя. И я начинаю понимать, что и явившееся в мои объятья небесное создание, и все последующие «постельные чудеса» никогда небыли, да и не могли быть явью, а лишь плод пьяных фантазий утомлённого одиночеством старого холостяка.

И что в действительности было так: снятая от тоски у пригородной заправки немолодая, с испитым лицом и увядающими целлюлитными телесами шлюшка, стакан водяры для расслабухи, скучный в своей сдержанности и бесстрастности секс, и не сладкая опустошённость поутру, а брезгливая злость на себя и тошнотворная мерзость воспоминаний.

М-да…. Что для немца «фантастишь», то для русского смерть!