Узкоколейка

На карте любой этот путь не указан.
Его обнаружишь не с первого раза.
Заросшая просека наглухо скрыта
в лесу, где забвением воздух пропитан. Маршрут незатейлив для мотоповозки.
Ветвями царапают кожу берёзки.
За пару литровок в тупик и обратно
прокатит механик, житухой помятый. Сквозь заросли тянутся в лиственной нише
корявые рельсы на шпалах прогнивших.
И нет здесь ни станций, и ни полустанков.
Лишь руки крестов да бараков остатки. На свежую кровь гнус роится в атаку.
Здесь теплится жизнь – где-то лает собака.
Погибший кордон в глухомани таёжной...
А на сердце тяжко и как-то тревожно.  Мне кажется, слышу тягучие звуки -
камланье пилы, топоров перестуки.
И будто блуждают вдоль этой дороги
погибшие души из лагерных хроник. Усталые лица теней эфемерных,
которые строят дорогу-химеру
под ропот овчарок и брань вертухаев,
где жизнь, как свечной фитилёк, затухает. Сквозь память проложена узкоколейка,
и тащит дрезина меня в телогрейке
в зловеще-пугающий пункт назначенья:
в тупик, из которого нет возвращенья. Где судьбы, как бусы, рассыпаны в травах,
вкусившие лагерно-волчьей отравы,
в следах от колючки на вздувшихся венах
и с плотью, гниющей от чёрной гангрены. Что было тут – тайна, покрытая мраком.
А может быть шлаком, а может быть прахом.
И мало кто сдюжил, и мало кто выжил,
сгибаясь к земле под прицелами с вышек. Забытая нитка стального аркана
похожа на шрам затянувшейся раны
на коже державы, заросшей щетиной
колейных лучей паутины единой. Цветут вдоль пути васильки и ромашки.
С механиком дёрнем по паре рюмашек.
И прежним теперь мне не быть без сомненья.
Заплакало небо... Как Божье знаменье...