СТО ПЕРВАЯ ВЕРСТА

С самого первого дня моей жизни в остроге я уже начал мечтать о свободе. Расчет, когда кончатся мои острожные годы, в тысяче разных видах и применениях, сделался моим любимым занятием. Я даже и думать ни о чем не мог иначе и уверен, что так поступает всякий, лишенный на срок свободы. Не знаю, думали ль, рассчитывали ль каторжные так же, как я, но удивительное легкомыслие их надежд поразило меня с первого шагу. Надежда заключенного, лишенного свободы, – совершенно другого рода, чем настоящим образом живущего человека. Свободный человек, конечно, надеется (например, на перемену судьбы, на исполнение какого-нибудь предприятия), но он живет, он действует; настоящая жизнь увлекает его свои круговоротом вполне. Не то для заключенного. Тут, положим, тоже жизнь – острожная, каторжная; но кто бы ни был каторжник и на какой бы срок он ни был сослан, он решительно, инстинктивно не может принять свою судьбу за что-то положительное, окончательное, за часть действительной жизни. Всякий каторжник чувствует, что он не у себя дома, а как будто в гостях. На двадцать лет он смотрит будто на два года и совершенно уверен, что и в пятьдесят пять лет по выходе из острога он будет такой же молодец, как и теперь, в тридцать пять. «Поживем еще!» – думает он и упрямо гонит от себя все сомнения и прочие досадные мысли. Даже сосланные без срока, особого отделения, и те рассчитывали иногда, что вот нет-нет, а вдруг придет из Питера: «Переслать в Нерчинск, в рудники, и назначить сроки». Тогда славно: во-первых, в Нерчинск чуть не полгода идти, а в партии идти против острога куды лучше! А потом кончить в Нерчинске срок и тогда… И ведь так рассчитывает иной седой человек!

Ф. М. Достоевский "Записки из мертвого дома"

 

Скажу одно: что нравственные лишения тяжелее всех мук физических. Простолюдин, идущий в каторгу, приходит в свое общество, даже, может быть, еще в более развитое. Он потерял, конечно, много – родину, семью, все, но среда его остается та же. Человек образованный, подвергающийся по законам одинаковому наказанию с простолюдином, теряет часто несравненно больше его. Он должен задавить в себе все свои потребности, все привычки; перейти в среду для него недостаточную, должен приучиться дышать не тем воздухом… Это – рыба, вытащенная из воды на песок… И часто для всех одинаковое по закону наказание обращается для него в десятеро мучительнейшее. Это истина… даже если б дело касалось одних материальных привычек, которыми надо пожертвовать.

Ф. М. Достоевский

 

В перебой щебечут птицы,

Майский день глядит в окно,

Как же хочется влюбиться...

Только было бы в кого.

М. Предзимний

 

Ноябрь - от щебетали птицы,

Мне, так и не пришлось влюбиться.

 

В трясине беспробудной этой,

Вся жизнь, как и весна и лето,

 

Проходит, уходя в песок,

Как тех берез, чистейший сок,

 

Что мы в дни детства собирали,

И оттого мы правду знали,

 

И чистоту сердец хранили,

Что души соком тем поили.

 

Шестой уж год я в ссылке этой,

Надежды тают, нет просвета.

 

Судьба ли, рок тому виной?

Тот «меч Дамоклов» надо мной.

 

Что, в роковой час оборвался,

И я на веки здесь остался.

 

Им пригвожденный как к кресту,

В свою "сто первую версту".

 

Наверно надо бы смириться,

Надежду в сердце не хранить.

 

С былым на веки распроститься,

И то, что было позабыть.

 

Омар Хайям плохой советчик,

Жизнь нужно видно брать как есть,

 

Ведь за нее лишь я ответчик,

Журавль один - синиц не счесть.

 

Но только кто познал иное,

Кто в нечто высшее проник,

 

С душой - как небо голубое,

На прозу не меняет стих!

 

М. Предзимний 10.11.09 года