Стихи Софии Парнок

Снова на профиль гляжу я твой крутолобыйИ печально дивлюсь странно-близким чертам твоим.Свершилося то, чего не быть не могло бы:На пути на одном нам не было места двоим. О, этих пальцев тупых и коротких сила,И под бровью прямой этот дико-недвижный глаз!Раскаяния, — скажи, — слеза оросила,Оросила ль его, затуманила ли хоть раз? Не оттого ли вражда была в нас взаимнойИ страстнее любви и правдивей любви стократ,Что мы двойника друг в друге нашли? Скажи мне,Не себя ли казня, казнила тебя я, мой брат?

Твои следы в отцветшем саду свежиНе всё, года, дыханьем своим смели вы,Вернись ко мне на пройденный путь счастливый,Печаль с печалью моей свяжи. Пусть я не тот, что прежде, и ты не тот,Бывалых дней порадуемся удачам,А об ином, чего не сказать, поплачем,Ведь горечь слез о прошлом мягчит, не жжет. Пока закат твой ярый не стал томней,Пока с дерев ветрами убор не согнан,Пока твой взгляд, встречаясь с моим, так огнен, —Вернись ко мне, любимый, вернись ко мне…

Я вспомню всё. Всех дней в одном, безмерном мигеСтолпятся предо мной покорные стада.На пройденных путях ни одного следаНе мину я, как строк в моей настольной книгеИ злу всех дней моих скажу я тихо: «да». Не прихотью ль любви мы вызваны сюда, —Любовь, не тщилась я срывать твои вериги!И без отчаянья, без страсти, без стыдаЯ вспомню всё. Пусть жатву жалкую мне принесла страда.Не колосом полны, — полынью горькой, риги,И пусть солгал мой Бог — я верою тверда,Не уподоблюсь я презренному расстригеВ тот страшный миг, в последний миг, когдаЯ вспомню всё.

Я, как слепая, ощупью идуНа голос твой, на теплоту, на запах…Не заблужусь в Плутоновом саду:Где ты вошла — восток, где скрылась — запад. Ну что ж, веди меня, веди, ведиХотя б сквозь все круговороты ада,На этот смерч, встающий впереди, —Другого мне Вергилия не надо!

Я ль не молилась, — отчего жТакая тьма меня постигла,И сердце, как пугливый еж,Навстречу всем топорщит иглы? Не мучь меня, не тормоши:Здесь неба нет, над этой крышей.Сквозь страшный обморок душиЯ даже музыки не слышу.

Я думаю: Господи, сколько я лет проспалаи как стосковалась по этому грешному раю!Цветут тополя. За бульваром горят купола.Сажусь на скамью. И дышу. И глаза протираю. Стекольщик проходит. И зайчик бежит по песку,по мне, по траве, по младенцу в плетеной коляске,по старой соседке моей — и сгоняет тоскус морщинистой этой, окаменевающей маски. Повыползла старость в своем допотопном пальто,идет комсомол со своей молодою спесью,но знаю: в Москве — и в России — и в мире — никтовесну не встречает такой благодарною песней. Какая прозрачность в широком дыхании дня…И каждый листочек — для глаза сладчайшее яство.Какая большая волна подымает меня!Живи, непостижная жизнь,расцветай,своевольничай,властвуй!

Я — как больной, из госпиталяВыпущенный на простор.Я и не знала, Господи,Что воздух так остер, Что небо такое огромное,Что облака так легки,Что на лапах у ели темнойСветлые коготки, Что мхи такие плюшевые,Что тишина так тиха…Иду я, в себе подслушиваяВолнение стиха. Росинка дрожит на вереске,Раскланивается со мной, —И все еще мне не верится,Что я пришла домой.

Чуть коснулась, — пал засов железный,И проснулся сумасшедший дом,И, почуявши дыханье бездны,Одержимые взыграли в нем. Не твоя ль, тюремщик неуемный,На шесте у входа голова?..О, твой страшный дух, о дух твой темный,Музыка! Разрыв-трава!

Что это значит — «седьмое небо»?Ярус, идущий в глубь высоты?Что-то вроде райка в театре,Энтузиастов тесный предел? Есть свое небо и у амебы,С сонмом своих амебных святых,Есть и герои, и Клеопатры,Пафос любви и безумных дел. Скучно, ах, скучно жить под небом,Даже, пожалуй, скучней под седьмым.

Что мне усмешка на этих жестоких устах!Все, чем живу я, во что безраздумно я верую,Взвесил, оценщик, скажи, на каких ты весах?Душу живую какою измерил ты мерою?Здесь ли ты был, когда совершалось в тишиДело души?

Знаю, кем ты бредишь, милый,И вздыхаешь ты о ком:И тебя я опалилаЭтим знойным холодком. Не скрывайся, не усердствуй, —Все равно придешь ты вновь,Укусила прямо в сердцеНас цыганская любовь. Весело мне в этот вечер,Я — как майская гроза…Ты запомнишь эти плечиИ раскосые глаза!

Целый день язык мой подличалИ лицо от улыбок болело.И познал меня кто-то под вечер, —Ты ли, пленница, голубь белый? И еще волочилось волокомЭто тело, а там в раздолья,Сквозь туманы запел уже колоколК Благовещенью — к вечной воле. Благовещенье! Так завещано:Всем крылатым из плена-вылет.И твои встрепенутся, всплещутся,Голубь мой, в поднебесье крылья. Но чертог скудельный — прочен он,И не рухнуть ему до срока —Разъедай же его, червоточина,Дожигай его, огнь высокий!

На грани двух веков стоишь ты, как уступ,Как стародавний грех, который не раскаян,Господней казнию недоказненный Каин,Братоубийственный, упорный Фридрих Крупп! На небе зарево пылающих окраин.На легкую шинель сменяя свой тулуп,Идет, кто сердцем щедр и мудро в речи скуп, —Расцветов будущих задумчивый хозяин… И ядра — дьявола плуги — взрывают нови,И севом огненным рассыпалась шрапнель…О, как бы дрогнули твои крутые бровиИ забродила кровь, кровавый чуя хмель! Но без тебя сверкнул, и рухнул, и померкТобой задуманный чугунный фейерверк.

Цвет вдохновения! Розы Пиерии!Сафо, сестра моя! Духов роднитЧерез столетия — единоверие.Пусть собирали мы в разные дниНаши кошницы, — те же они,Нас обольстившие розы Пиерии!

Увидеть вдруг в душе другойТакой же ужас, ночь такую ж, —Ах, нет! Нет, ты не затоскуешьМоей запойною тоской.Как хорошо, что ты воркуешь,Как голубь, под моей рукой! Ты, как на солнце, греешь пух…Да не прожжет тебя мой трепет,Пусть мимо мчат и не зацепитТвоей души мой темный дух,И в час мой смертный пусть твой лепетПоследним звуком примет слух.

Ты, молодая, длинноногая! С такимНа диво слаженным, крылатым телом!Как трудно ты влачишь и неумелоСвой дух, оторопелый от тоски! О, мне знакома эта поступь духаСквозь вихри ночи и провалы льдин,И этот голос, восходящий глухоБог знает из каких живых глубин. Я помню мрак таких же светлых глаз.Как при тебе, все голоса стихали,Когда она, безумствуя стихами,Своим беспамятством воспламеняла нас. Как странно мне ее напоминаешь ты!Такая ж розоватость, золотистостьИ перламутровость лица, и шелковистость,Такое же биенье теплоты… И тот же холод хитрости змеинойИ скользкости… Но я простила ей!И я люблю тебя, и сквозь тебя, Марина,Виденье соименницы твоей!

Ты уютом меня не приваживай,Не заманивай в душный плен,Не замуровывай заживоМеж четырех стен. Нет палаты такой, на какуюПроменял бы бездомность поэт, —Оттого-то кукушка кукует,Что гнезда у нее нет.

Ты надрываешься, мой брат,А я прислушиваюсь хмуро.Не верю я в благой твой матС блистательной колоратурой. Стыдливей мы на склоне лет,И слух мучительно разборчив, —Не верю в твой дремучий бред,И в задыхания, и в корчи…

Ты дремлешь, подруга моя,— Дитя на груди материнской! —Как сладко: тебе — засыпать,А мне пробудиться не мочь, Затем, что не сон ли, скажи,И это блаженное ложе,И сумрак певучий, и ты,И ты в моих тихих руках? О, ласковые завиткиНа влажном виске!.. О, фиалки!Такие, бывало, цвелиУ нас на родимых лугах. Венки мы свивали с тобой,А там, где венки, там и песни,Где песни — там неги… Ты спишь,Последний мой, сладостный сон?.. Плыви надо мною, плыви,Мое Эолийскос небо,Пылай, мой последний закат,Доигрывай, древний мой хмель!

Трудно, трудно, брат, трехмерной теньюВ тесноте влачить свою судьбу!На Канатчиковой — переуплотненье,И на кладбище уж не в гробу,Не в просторных погребах-хоромах, —В жестяной кастрюльке прах хоронят. Мир совсем не так уже обширен.Поубавился и вширь, и ввысь…Хочешь умереть? — Ступай за ширмуИ тихонько там развоплотись.Скромно, никого не беспокоя,Без истерик, — время не такое! А умрешь — вокруг неукротимоВновь «младая будет жизнь играть»:День и ночь шуметь охрипший примус,Пьяный мать, рыгая, поминать…Так-то! Был сосед за ширмой, был да выбыл.Не убили — и за то спасибо!

Ты была в беспамятстве природы,В дни, когда катил сплошные водыОкеан. Бог еще не создал мир наш слезный,Но рыдал уже во тьме над безднойТвой орган. И, тобою вызван к сотворенью,Над водой возник летящей теньюСаваоф. И во мне горит твой древний пламень,И тобой поет поющий каменьЭтих строф.

Так призрачно и ясно такМне вспомнился тот полдень длинный,И виноградник и ветрякКрылатый в глубине долины. И колесом кружилась теньПо закурчавленному долу,И был мне тот стеклянный день,Как день в раю, певуч и долог… И как тогда, иду в тишиИ узнаю и свет и тени,И родину моей душиПриветствую сердцебиеньем. Отлогий спуск. И поворот.И три ступеньки к водоему, —И вот, скиталица, и вотМы, наконец, с тобою дома!

Так на других берегах, у другого певучего моря,Тысячелетья спустя, юной такой же весной,Древнее детство свое эолийское припоминая,Дева в задумчивый день перебирала струну. Ветром из-за моря к ней доструилось дыханье Эллады,Ветер, неявный другим, сердце ее шевелит:Чудится деве — она домечтает мечты твои, Сафо,Недозвучавшие к нам песни твои допоет.

Срок настал. Что несешьГрозным богам,Жнец нерадивый? Выдаст колос пустой,Как же ты былБеден слезами. Розы скажут, — для насОн пожалелКапельку крови. Боги, только вздохнут,Вот уже — прахВся твоя жатва.

1 Снилось мне, — взываю к подругам милым:«Долго ль бегать мне? Баловницы, где вы?»И напрасным криком бужу я толькоСонное эхо. А в златых сандальях заря восходит,Но не наше там розовеет море,И земля другая в росе дымится, —Где же ты, Сафо? В благовоньи трав незнакомый привкусГорькой сладости. На лугах родимыхНи анис, ни роза, ни медуницаТак не дышали. Я ступаю тяжко, как будто стопаМягкоструйная — не по мне, и лира,Лира — щит мой верный — томит мне рукуТяжестью новой… И к ручью склоняюсь — о, злое чудо!-В ясном зеркале отраженным ликомИ разгневана и любуюсь, плача, —Кто же там, Сафо? 2 «Вспомнит со временем кто-нибудь, верь, и нас…»Вымолвила, — и на перси к подруге сникла;Сон ли объял меня странный, но вот вокругВсе оживилось: над ложем моим, над лиройСтрекот, жужжанье, как будто пчелиный ройВ струнах запутался, или трещат цикады.«Сафо!» я слышу — на все голоса моеСуетно перепевается имя — «Сафо!..»Вижу: снуют озабоченно, взад-вперед,С лиры — на ложе и с ложа — на лиру, мыши.Что им до Сафо?.. И вдруг озарилось все(Те и не видели!) — Ты предо мной, Киприда!Твой улыбается мне несказанный лик.Голос божественный: «Вот она слава, Сафо:Спорят, кому твои вечные — хмель богов! —Песни любовные — юношам или девам?»