Стихи Николая Оцупа

На снегу у костра за мостом —Силуэт часового с ружьем. Как ужасно, что пропуск ночнойЯ У южного моря забыл…И мелькала волна за волной,И по снегу солдат подходил. Я проснулся от запаха розБез России…Я проснулся от крика и слезНад волнами чужой и свободной стихии.

Да жил ли ты? Поэты и семьяИ книги и свиданья — слишком мало!Вглядись — «И это жизнь твоя», —Мне в тормозах проскрежетало. По склону человека на расстрелВели без шапки. Зеленели горы.И полустанок подоспел,И желтой засухой просторы. Я выучил у ржавых буферов,Когда они Урал пересекали,Такую музыку без слов,Которая сильней печали.

Счет давно уже потерян.Всюду кровь и дальний путь.Уцелевший не уверен —Надо руку ущипнуть. Все тревожно. Шорох сада.Дома спят неверным сном.«Отворите!» Стук приклада,Ветер, люди с фонарем. Я не проклинаю этиСумасшедшие года —Все явилось в новом светеДля меня, и навсегда. Мирных лет и не бывало,Это благодушный бред.Но бывает слишком малоТех — обыкновенных — бед. И они, скопившись, лавойРинутся из всех щелей,Озаряя грозной славойТех же маленьких людей.

Страшно жить, не любя никого,Но, быть может, страшнее всегоУ высоких ночных фонарейПроститутки с глазами детей. «Подойди, молодой человек».«Я с такими не знался… пока…»Из-под темных измученных векПодавляемой страсти тоска. Не сегодня, так завтра, не тот,Так другой, побледнев, подойдетИ обнимет в холодном раюЛедяную невесту свою.

Пролетка простучала за окном,Прошел автобус, землю сотрясая,И часиков легчайшим шепоткомЗаговорила комната ночная: «Секундочки, минуточки лови».— А если не хочу я, о Создатель,Такой короткой и слепой любви! —И пальцы повернули выключатель. И мгла ночная показалась мнеНебытием, но в чудном мраке сноваСветились бледные, как при луне,Черты лица, навеки дорогого. Пройдут как волны надо мной века,Затопят все мои земные ночи,Но там воскреснут и моя тоска,И верные, единственные очи.

Обыкновенный иностранец,Я дельно время провожу:Я изучаю модный танец,В кинематограф я хожу. Летит корабль. Мелькает пена.Тебя увижу я сейчас.Но это только сон. ИзменаНавеки разлучила нас.

Ты говорила: «Мы не в ссоре,Мы стать чужими не могли,Зачем же между нами мореИ города чужой земли?» Но скоро твой печальный голосПорывом ветра отнесло.Твое лицо и светлый волосЗабвение заволокло. И, прошлое уничтожаяСвоим широким колесом,Прошел автобус — и чужаяСтрана простерлась за окном.

…А все же мы не все ожесточились,И нам под тяжестью недавних летНельзя дышать и чувствовать, не силясьТакую муку вынести на свет. Но где же свет? Над нами, рядом с намиИ в нас самих мерцает он порой —Не этот, погасающий ночами,А тот, незримый, не вполне земной. Крепись, душа! И я почти смиренно,Как друг, сопровождаю жизнь мою,И вдруг забрезжит, и в иной вселеннойСебя я без испуга застаю. Тогда-то изнутри слова и вещиЯ вижу, и тогда понятно мне,Что в мир несовершенный и зловещийМы брошены не по своей вине. И слышу я с отрадой лишь оттудаСлова проклятий у глухой стены,Которой мы — зачем? — отделеныОт близкого, от истинного чуда.

Звезды блещут в холодном покое,По квартире гуляет луна,Но в столовой творится такое,От чего побледнела она: Чье-то тело, недавно живое,Завернули в потертый ковер.И один замечтался, а двоеКипятком обмывают топор. Тот, который убил и мечтает,Слишком молод, и вежлив, и тих:Бородатый его обсчитаетПри дележке на пять золотых.

Не диво — радио: над океаномБесшумно пробегающий паук;Не диво — город: под аэропланомРаспластанные крыши; только стук, Стук сердца нашего обыкновенный,Жизнь сердца без начала, без конца –Единственное чудо во вселенной,Единственно достойное Творца. Как хорошо, что в мире мы как дома,Не у себя, а у Него в гостях;Что жизнь неуловима, невесома,Таинственна, как музыка впотьмах. Как хорошо, что нашими рукамиМы строим только годное на слом.Как хорошо, что мы не знаем самиИ никогда, быть может, не поймем Того, что отражает жизнь земная,Что выше упоения и мук,О чем лишь сердца непонятный стукРассказывает нам, не уставая.

Где снегом занесенная Нева,И голод, и мечты о Ницце,И узкими шпалерами дрова,Последние в столице. Год восемнадцатый и дальше три,Последних в жизни Гумилева,Не жалуйся, на прошлое смотри,Не говоря ни слова. О, разве не милее этих розУ южных волн для сердца былоТо, что оттуда в ледяной морозСюда тебя манило.

Из города побег(И не было погони?),И на вершинах снег,И мир как на ладони — Восстановил меняДля жизни, для искусства,Как будто заменяИзношенные чувства. За все благодарюПоверхности кривые,Которые зарюВстречают, как живые, Всей зеленью лесной,Цветами полевымиИ где-то надо. мнойПернатыми под ними, Поющими, чертяМгновенные узоры.Я счастлив, как дитя…Благословляю горы!

Ни смерти, ни жизни, а только подобиеТого и другого — не только для тех,Чье солнце — над Лениным, спящим во гробе(То солнце уж слишком похоже на грех)… Но так ли уж ярко оно, иностранное,Над садом у моря, над визгом детей…И думать нельзя, и загадывать рано.Земля… Для чего оставаться на ней. Под бурями века, под едкими ядами —Всесветная осень, всемирный распад,И лучшие люди особенным взглядомДруг в друга, как в черную пропасть, глядят.

В жизни, которая только томит,В небе, которое только зияет,Что же к себе человека манит,Словно свободу и мир обещает? Вам не хотелось в прохладе полейИли в вечернем дыму раствориться?Вы не искали могилы своей?Но отчего же, не в силах молиться И не умея томленье прервать,Мы обольщаемся снова и сноваИ, безрассудные, ищем опятьДружбы и нежности, света земного?

От жалости ко мне твоейИ нежности почти сквозь слезы,И оттого, что ты прямей,Чем длинный стебель южной розы, И потому, что с детских летТы любишь музыку и свет, — С тобою, ангел нелюдимый,Я сам преображаюсь весь,Как будто и в помине здесь — Обиды нет неизгладимой,Болезни нет неизлечимой,Нет гибели неотвратимой.

Ахматова молчит. Цветаева в гробу,Подстерегает век еще одну рабу.Ей тоже легче бы под насыпью могильной,Чем видеть что вокруг, и оставаться сильной.Европа — кладбище, пророчество не лжет,А эту женщину так совесть долу гнет,И в современниках она такое слышитИ так значительна, хотя стихов не пишет,Что русская, неистово добра,Горчайшая из муз — души ее сестра.

Возвращается ветер на круги своя,Вот такими давно ли мы были и сами,Возвращается молодость, пусть не твоя,С тем же счастием, с теми же, вспомни, слезами. И что было у многих годам к сорока,И для нас понемногу, ты видишь, настало:Сил, еще не последних, довольно пока,Но бывает, что их и сейчас уже мало. И не то чтобы жизнь обманула совсем,Даже грубость ее беспредельно правдива,Но приходят сюда и блуждают — зачем? —И уходят, и все это без перерыва.

Мы в половинчатое влюблены,Нам подозрительны слова спасенья,И, собственной не чувствуя вины,Мы Истине бросаем обвиненья.Не Он людей оставил без ответа,Но сами наказали мы себя,Так отвернувшись от такого светаИ легкие решения любя.Бессмысленно искать причины,Безвыходному нет конца:Слова, и рожи, и личины…Но ведь бывают и сердца,Чья жизнь — борьба, а не гниенье,Чья смерть—не смерть, а лишь успенье.

Я слушал скрип и эхо за рекой,Когда среди полуденных пейзажейПодпрыгивала в зелени сквознойТелега с громыхающей поклажей,Потом я слышал птичьи голосаИ, глядя на стремящуюся воду,На зыбкие, речные небеса,—В себе самом я чувствовал природу. И эхо замирающих колес,И дрожь, и ропот зелени кипящей,И гул воды, бегущей под откос,И тени, и лучи в нетемной чаще, —Над чем-то, что на самой глубинеПленительно проносится во мне;И верится, что мы в руке одной:И этот мир, который нас не знает,И все, что называется душой,Что эту землю жизнью заливает.

Раньше я мучился муками ада,Лишь понемногу воистину светИ на меня снизошел как наградаЗа испытания всех этих лет. Ангел, теперь одного поцелуя,Мысли, ко мне обращенной, твоейЖду я в разлуке. Аскетом живу яИ непонятен для многих людей. Чувства и мысли мои посветлелиВ долгие страдные годы любви…«Души их, — скажут, — не держатся в теле».«Небо у нас,— я отвечу,— в крови».

Дай мне погрузиться в ощущенья,Страшно удаляться в небеса,Я лечусь от головокруженья,Вслушиваясь в жизни голоса. В восхищенье все меня приводит:И стада, и птицы, и поля.Я старею, из-под ног уходит,Но сильнее радует земля. Как могила, глубока природа,Жизнь в нее заглянет и дрожит.Есть в любви чистейшая свобода:От любого страха исцелит.

О, если здесь такая непогода,Что ж на море, где ветер сам не свой?Сирена тонущего пароходаИ стон дождя и волн гортанный вой! И скользкое бревно обняв за шею,Глотая волн кипящее вино,Я не могу дышать и цепенею,И смытый наконец иду на дно. Я двигаюсь и я дышу не скоро,Как ерш на суше раскрываю рот,Гигантский краб Казанского СобораМеня в зеленой тине стережет. Шевелятся мохнатые колонны,Проваливаюсь в лужу до колен,От бури жмурясь, длинные тритоныПлюются пеной с почерневших стен. Но кто-то любит и кому-то жалко,И кто-то помолится обо мне,Проходит в дождевом плаще русалка,Стихает буря — радуга на дне.

Мне детство приснилось ленивым счастливцем,Сторожем сада Екатеринина,Ворота «Любезным моим сослуживцам»,Поломан паром, и скамейка починена. Пройдет не спеша по скрипучему снегуВ тяжелой овчине с заплатами козьими,А время медлительно тащит телегу,И блещет луна золотыми полозьями. Я сам бы на розвальнях в небо поехал,А ну-ка заложим каурого мерина…Ворота открыл, из пахучего мехаПосыпались звезды… Дорога потеряна. В пустой океан на оторванной льдинеБлаженно, смертельно и медленно едется,Ни крыши, ни дыма в зияющей сини…Эй шуба, левее… Большая Медведица… Куда мои сани девались и льдина,Разрезала воздух алмазная палица,Хватаю себя — рукавицы, овчинаИ лед под ногами… А если провалится?

Араб в кровавой чалме на длинном паршивом верблюдеСмешал Караваны народов и скрылся среди песковПод шепот охрипших окопов и кашель усталых орудийИ легкий печальный шорох прильнувших к полям облаков. Воробьиное пугало тщетно осеняет горох рукавами:Солдаты топчут пшеницу, на гряды ложатся ничком,Сколько стремительных пуль остановлено их телами,Полмира пропитано дымом словно густым табаком. Все одного со мной сомнительного поколенья,Кто ранен в сердце навылет мечтой о кровавой чалме,От саранчи ночей в себе ищите спасеньяВоспоминанья детства зажигайте в беззвездной тьме! Вот царскосельский дуб, орел над прудом и лодки,Овидий в изданье Майнштейна, растрепанный сборник задач,В нижнем окне сапожник стучит молотком по колодке,В субботу последний экзамен, завтра футбольный матч. А летом балтийские дюны, янтари и песок и сноваС молчаливыми рыбаками в синий простор до утра!…Кто еще из читателей «Задушевного Слова»Любит играть в солдатики?… Очень плохая игра…

В голубом прозрачном крематорииЛегкие истлели облака,Над Невою солнце Евпатории,И вода светла и глубока. Женщина прекрасная и бледнаяУ дубовой двери замерла,Сквозь перчатку жалит ручка медная,Бьет в глаза нещадный блеск стекла. «Милое и нежное создание,Я сейчас у ног твоих умру,Разве можно бегать на свиданиеВ эту нестерпимую жару? Будешь ты изменой и утратоюМучиться за этими дверьми,Лучше обратись скорее в статуюИ колонну эту обними!» Дверь тяжелая сопротивляется,Деревянный темно-красный левОт широкой рамы отделяетсяИ увещевает нараспев: Он и сам меняет очертания,Город с длинным шпилем золотым.Дождь над Темзой, север — Христиания,А сегодня виноградный Крым! Скоро осень и у нас, и за морем,Будет ветер над Невой звенеть,Если тело можно сделать мрамором,Ты должна скорей оцепенеть! Все равно за спущенными шторамиОн совсем не ждет твоих шагов,Встретишься с уклончивыми взорамиИ вдохнешь струю чужих духов. Женщина к колонне приближается,Под горячим золотым дождем,Тело, застывая, обнажается,И прожилки мрамора на нем. Будет он винить жару проклятуюИ напрасно ждать ее одной,Стережет задумчивую статуюУ его подъезда лев резной.