Стихи Николая Огарева

1 Хочу еще письмо писатьОт делать нечего и скукиИ время длинное разлукиСтихом причудливым занять.Я здесь один и словно в пытке:Тоска, и на сердце темно;Сижу на месте, а давноМне быть хотелось бы в кибитке,Как все живут, и я живу:Все недоволен всем на свете;Зимой скучаю я об лете,А летом зиму я зову;В Москве разладил я с Москвою,В деревне грустно по Москве,-Кататься буду по Неве —И стану рваться в степь душою.Что делать?- так устроен свет!У всех неясное стремленье,Все ищут с жизнью примиренья,И я ищу — да, видно, нет.Порою люди надоели,Там недоволен сам собой;Тоскуешь часто день-деньскойИ ночь не спится на постеле.Грустить, желать!- к чему желанья?Что надо, то устроит бог,Желал же Фауст — да не могОбъехать с солнцем мирозданья!..Но все мне на груди твоейБывает сладко так, Мария.О! есть мгновения святые,Где я далек тоски моей.Есть сладость — сладость поцелуя,Есть в мире счастие — любовь —И в этом жизнь для сердца вновьИ веру юную найду я. 2 Дай расскажу тебе, мой друг,Всю жизнь мою. «Зачем?- ты скажешь,-Ты нового мне не расскажешь,Я знаю все. К тому же вдругСказать всю жизнь — как это много!»Да так хочу — что ж делать с тем?Потребность не уймешь ничем,-Итак, послушай, ради бога,Я не могу не говорить,Здесь много так воспоминаний,Здесь осужден былых преданийЯ в память много приводить.Здесь был ребенком я. ТогдаЯ молчалив, как ныне, был,Бродить я по саду любил;Сидеть на берегу пруда,Когда на запад день склонялся,По лону вод, как жар, горел,А я все на воду смотрел,Где тихо поплавок качался,-Смотрел и ждал, когда придет,Крючок обманчивый лаская,Играть им рыбка золотаяИ быстро с ним ко дну мелькнет.

Когда в цепи карет, готовых для движенья,Нашли вы место наконец,И приютились, как мудрец,Меж девственных старух избегнув искушенья,И взвизгнул роковой свисток,И в дальний путь вас пар увлек;Смущен, как человек пред диким приговором,За быстрым поездом следил я долгим взором,Пока он скрылся — и за ним,Помедлив, разлетелся дым;Пустынно две бразды железные лежали,И я пошел домой, исполненный печали… Так вы уехали!.. А длинный разговорЕще звучит в ушах, как дружелюбный спор,Но обоюдные запросы и сомненьяУныло на душе остались без решенья.Что эти сумерки — пророчат ли рассвет?Иль это вечер наш и ночь идет вослед?Что миру — жизнь иль смерть готова?Возникнет ли живое слово?Немое множество откликнется ль на зов?Иль веру сохранит в ношение оков?Как это знать!.. Так сеятель усталыйНад пашнею, окончив труд немалый,Безмолвствуя в раздумии стоитИ на небо и на землю глядит:Прольется ль свежий дождь над почвой оживленнойИли погибнет сев, засухою спаленный? Я знаю — с родины попутный ветр пошел,Заря проснулася над тишиною сел;Как древний Ной — корабль причалил к Арарату,И в море тихое мы пролагаем путь,Как мирный мост, как связь востоку и закату,И плавно хочет Русь все силы развернуть.Я знаю — с берега Британии туманнойЖивою жилою под морем нить прошлаДо мира нового… И вот союз желанный!И так и кажется, что расступилась мгла —И наши племена, с победной властью пара,Дорогу проведут вокруг земного шара.Оно торжественно! И воздух свежих силТак дышит верою в громадность человека…А тут сомнение и веянье могилНевольно чуется при замиранье века.И вижу я иные племена —Тут — за морем… Их жажда — кровь, война,И, хвастая знаменами свободы,Хоть завтра же они скуют народы,Во имя равенства все станет под одно,Во имя братства всем они наложат цепи,Взамен лесов и нив — всё выжженные степи,И просвещение штыками решено —И будет управлять с разбойничьей отвагой,Нахальный генерал бессмысленною шпагой. Чем это кончится? Возьмет ли верх палачИ рабства уровень по нас промчится вскачь,Иль мир поднимется из хаоса и мукиПри свете разума, при ясности науки?Как это знать? Над пашнею стою,Как сеятель, и голову моюГотов сложить без сожаленья;Но что же мой последний миг —Он будет ли тяжелый крикИль мир спокойного прозренья?.. Вас проводя, так думал я, друг мой,В безмолвии, когда я шел домой,—Но обоюдные запросы и сомненьяУныло на душе остались без решенья.

Из края бедных, битых и забитыхЯ переехал в край иной —Голодных, рубищем едва покрытыхНа стуже осени сырой.И то, что помню я, и то, что вижу ныне,Не веет отдыхом недремлющей кручине.Я помню смрад курной избы,Нечистой, крошечной и темной,И жили там мои рабы.Стоял мужик пугливо-томный,Возилась баба у печиИ ставила пустые щи,Ребенок в масляной шубенке,Крича, жевал ломоть сухой,Спала свинья близ коровенки,Окружена своей семьей.Стуча в окно порой обычной,На барщину десятский звал,Спине послушной и привычной —Без нужды розгой угрожал.Я помню, как квартальный надзиратель,Порядка русского блюститель и создатель,Допрашивал о чем-то бедняка,И кровь лилась под силой кулака,И человек, весь в жалком беспорядке,Испуганный, дрожал, как в лихорадке.Я годы, годы не забыл,Как этот вид противен был…И после мы — друзей в беседе пылкой —О родине скорбели за бутылкой.И вижу я: у двери кабака,Единого приюта бедняка,Пред мужем пьяным совершенноПолуодетая женаВ слезах, бледна, изнурена,Стоит коленопреклоненнаИ молит, чтобы шел домой,Чтоб ради всей щедроты небаСберег бы грош последний свой,Голодным детям дал бы хлеба.А мимо их спешит народ,Трещат без умолку коляски,И чувствуешь — водоворот,Кружение бесовской пляски…О ты, который упрекалМой стих за мрачность настроенья,За байронизм, и порицалМеня с серьезной точки зренья,Поди сюда, серьезный человек,Отнюдь не верующий в бедствоИ уважающий наш век!Взгляни на лик, состарившийся с детства,На хаос жизни пристально взгляни,И лгать не смей, а прокляниВесь этот род болезненный и злобныйИ к лучшему нисколько не способный.

1 Мне было двадцать лет едва,Кровь горячо текла по жилам,Трудилась пылко голова,И всё казалося по силам:Жизнь мира, будущность людей —Всё было тут… Но в мысли каждойСвободы благородной жаждойЯ был проникнут до ногтей.Враг угнетателей бездарныхИ просветителей коварных, —Я верил здравому уму,Но не завету ничьему.И было в доблестном безверье,В бесстрашье мысли молодой —Поболее любви живой,Чем в их холодном лицемерье. 2 Широкий, плоский двор. КругомЗабор с решёткою железной.Середь двора высокий дом,Где век проводят бесполезноПолки замученных солдат,Всю жизнь готовясь на парад.Покои — точно коридоры —Темны и длинны; тускло взорыКроватей видят два ряда;На каждой войлок безобразный,В ночи унылой отдых грязныйЗа днём бесплодного труда,А воздух там и спёрт и смраден…Нет! век солдата не отраден! —Бывало, утром, на заре —Глядишь в окно на двор широкий,А уж ученье на дворе,То есть один дурак высокийВ ряд ставит двадцать дураковИ, под рычанье глупых слов,Шагать их учит, чтоб не смелиПошевельнуться головой, —Ну! чтобы так ходить умели,Как и не ходит род людской.С какою радостью приятной,С какою злобой непонятной —Противной даже во враге —Он бил солдата по ноге!И я глядел с немой тоскоюИ скорбно думал той порою —Точь-в-точь как думаю теперь —Что человек — ужасный зверь. 3 Но возле комнат этих длинных —Там было комнат пять — едваВ длину шести-семиаршинных,А в ширину, быть может, в два.В одну из них меня квартальныйПривёз в полночи час печальный.Зачем не днём? Как это знать?Так… всё таинственности ради,Чтоб арестанта запугать,Признаний выманить тетради;Но никакой расчёт пройдохНе мог застать меня врасплох.По воле предписаний диких,В одной из комнат невеликихЯ очутился взаперти.Кровать, да стол, да стул убогий,Да, чтобы я не мог уйти,Был часовой поставлен строгийУ двери, запертой на ключ,Как будто я был так могуч,Что мог бы вырваться оттудаБез сверхъестественного чуда,Но тут не всё: в двери окно,И часовому знать дано,Чтоб он смотрел — зачем, не знаю, —Что я в тюрьме предпринимаю,И он в окно смотрел не раз,Безумно веруя в приказ. Но не имели впечатленьяНа жизнь мою в тюрьме моейВсе эти мелкие говеньяМоих невинных палачей.Мой сторож стал мне добрым другом;Привычный властвовать испугом,Перед смотрителем он лгал, —Я всё имел, чего желал.Из угля делал я чернилы;Писал на что хватало силы;Скажу себе я не в укор:Писал я, вероятно, вздор;Но я — поклонник Сен-Симона —Тогда грядущего законаОт всей душевной полнотыЧертил отважные черты.Писал — не с тем, чтобы таиться,Нет! перед подленьким судомЯ вдохновенным языкомБезумно думал обличиться,Всю мысль был высказать готовПред сонмом хитрых пошлецов.Порой среди ночного бденья,Глухого полный вдохновенья,Я в старой Библии гадалИ только жаждал и мечтал,Чтоб вышли мне по воле рока —И жизнь, и скорбь, и смерть пророка.Мне не забыть во век вековБезумно сладостных часов,Когда царя тупая силаВо мне живую жизнь будила. 4 Среди восторга тайных думПорой я чувствовал глубоко —Как тяжело жить одиноко,И становился я угрюм.Но мне отрады луч в неволеБлеснул: в неделю раз, не боле,Ко мне мой дядя ездить стал;Его я вправду уважал.Свободы был бы он ораторВ иной, не рабской стороне;У нас он только был сенатор,Был враг душевной кривизне,А всё же прожил век бесплодноВ борьбе, средь мелкого труда, —Как то бывает завсегдаТам, где и мыслить несвободно.Мир праху твоему, старик!Успех был мал, а труд велик.Когда тебе в воспоминаньеИз глаз моих слеза текла,Невольной скорби воздаянье,Поверь — она всегда былаИ откровенна и тепла, 5 Ещё я помню посещенье…У нас гусарский полк стоял;Бывало конное ученье,И часто средь двора кричалЗабавно, голосом пискливым,Красуясь на коне ретивом,Огромный, толстый генерал.Раз, недовольный эскадроном,С отчаянья, почти со стономВзглянул он кверху — к небесам;Но до небес на полдороге,Взор останавливая строгийНа окнах, — у одной из рамОн, арестанта наблюдая,Дивяся, вдруг узнал меня.С отцом знакомство вспоминаяИ долг приличия ценя,Он тотчас добыл позволеньеИ посетил мою тюрьму.Пришлось его благоволеньеПрискорбным сердцу моему!Он был, конечно, малый честный,По кавалерии известный,Но долгом счёл он мне урокПрочесть, похожий на упрёк.Бранил и очень оскорблялся —Зачем в тюрьму я так попался,Зачем любил моих друзей,Зачем не понял жизни всей,К чему весь образ мыслей вольный?..Вот он — знакомств имел довольно,Знакомства почитал за честь,А друга не хотел завесть;Зато — как доблести ни малы —А вышел скоро в генералы,И если б был я не простак —И мне бы надо делать так.Я ж молча думал: «Без участья,Без чувств, без мыслей и без счастья,И даже, может, без похвал —Помрёшь ты, глупый генерал!» 6 Приходит (хоть не очень чинно)В воспоминание моё —Как бабы на верёвке длиннойСушили мокрое бельё.Одна из них моё вниманьеВлекла, не знаю почему:Волос ли русых колебаньеПришлось по нраву моему,Иль глаз лазурных взгляд унылый,Смотревших грустно на меня,Иль тихий свет улыбки милой,Как утро радостного дня, —Но что-то к ней меня манило…То были ль призраки любви,Иль просто жар бродил в крови, —Но часто ночью мне мечталось,Что дверь тихонько отворялась,И робко шла ко мне она —Голубоокая жена,И вдруг бросалась мне на шею,Я счастлив, я дохнуть не смею…И увидав, что это сон,Я был глубоко удручён.Свечу печально зажигая,С постели трепетно вставая,Я строгость мысли призывалИ снова в Библии гадал,Чтоб вышли мне по воле рокаИ жизнь, и скорбь, и смерть пророка. 7 Но капитан, казарм смотритель,Порою друг, порой гонитель,С меня немного взятки взяв,Вдруг возымел приятный нрав,К себе стал в гости звать нередко,Поил недорогим вином;Его супруга, как наседка,Сидела с нами вечерком,Кудахтая о чём-то сложно,О том, что жить едва возможно,Всё дорого… Чтоб лучше жить,Мне им бы надо пособить…Четы уныло гарнизоннойЯ не хочу винить никак:Всё ж капитан мой благосклонныйБыл малый добрый, но бедняк.Но, боже мой, как скучно былоК нему ходить! И как меняЕго присутствие томило —Грустней печальнейшего дня,Как с ними час побыв, ей-богу,Стремился я в свою берлогу,Чтоб о грядущем, одинок,Я вновь свободно думать мог. 8 Шли дни за днями следом скучным;Уже за летом пыльно-душнымДожди осенние пошли;Потом, остынув, с неба тучиНакинули поверх землиВ холодных хлопьях снег сыпучий,И побелел широкий двор.Всё стало пусто, молчаливо,И только редко видел взор,Как офицер нетерпеливый —В санях к подъезду сквозь метельСпешил, закутавшись в шинель,Терялось время в скуке дикой,Хоть и трудилась голова…Но праздник наступал великой —И вот канун был рождества.Вдруг входит сторож в час полночный… «Как? — говорит, — ты, барин мой,И праздник будешь так же точно —Один, как каторжный какой?Вздор, вздор! Никто мешать не смеет,Пойдём в казарму… Нипочём,Нам часовой. Пойдём вдвоёмТак просто, смелым бог владеет,Поверь, в казарме всяк солдатТебе, как другу, будет рад».Вот пропустил, хоть и заметил,Нас часовой, так раза дваТревожно кашлянув едва.Солдат меня в казарме встретилИ обнял, а потом другой,И сам фельдфебель обнял братски…Я был им брат, был им родной.Да! это праздник был солдатский,И праздник истинный был мой!В казарме длинной колебалисьЛучи лампады, чуть блестя,Со мной солдаты обнимались,А я — я плакал, как дитя! Хотя порой фельдфебель грозныйВ побоях видит долг серьёзный,Хоть косо смотрит часовойНа узника, боясь побой;Но всё ж солдат наш и незлобен,Да и к шпионству неспособен,Не смотрят братья мужикаНа угнетённых свысока.Пускай француз, поклонник власти,Народ рабочий рвёт на части,Пусть немец, воин-патриот,Бездушно душит свой народИз чувства дисциплины глупой;Но все вы, генералы от —Чего угодно, — свой расчётУ нас ведёте очень тупо:Рождён солдат наш добряком.Не встанет брат противу брата,И не удастся палачомВам сделать русского солдата! 9 Когда ж вернулся я в тюрьмуИ мне пришлось быть одномуВ ночи безмолвной и унылой —Не пал я духом. Новой силойЯ был исполнен… Миг святой!То было тайное сознанье,Что я народу не чужой! —Что мне тюрьма и что изгнанье?..Весь этот пошлый вздор пройдёт,И час придёт, и час пробьёт —Мы свергнем рабской жизни муку —И мне мужик протянет руку.Вот что мне надо! Для тогоГотов терпеть я без печалиТюрьму и ссылку в страшной дали,И всё мне это ничего. Но спать не мог я от волненьяИ стал в раздумье у окна:Какой мороз и тишина!Широкий двор средь запустеньяЛежал весь белый, и лунаНад ним светилася бледна.Могилой веяло… Шагая,Один метался, как живой,Себя упорно согревая,Пред воротами часовой.Я с тайным чувством содроганьяСмотрел на снег, на лунный свет, —Как будто нет нам упованья,Как будто выхода нам нет!Мы на людском пиру не гости,Кровь наша стынет, мёрзнут кости,И гробовая тишинаСудьбою нам обречена. Не ночь одну в тоске глубокой,Без сна, глядя на двор широкой,На мёртвый снег, на лунный свет, —Я думал, что надежды нет!Но чтоб разрушить власть могилы,Сбирал все внутренние силыИ в старой Библии гадал,И снова жаждал и мечтал,Чтоб вышли мне по воле рокаИ жизнь, и скорбь, и смерть пророка. 10 С тех пор прошло так много лет,Царь Николай — как был — в мундиреИ не лишённый эполет,Гниёт себе в подземном мире;Давно мой толстый генералПрилично богу дух отдал,И капитан мой при кончине,Чай, в гроб сошёл в майорском чине,А я, выносливый певец,Тружусь посильно издалёка,Уже без гордости пророка,Но тот же искренний боец,Тружусь, чтоб стали наконецИ правосудье и свобода —Уделом русского народа.

1 В дорогу я пустился в ночь.Привычки трудно превозмочь:Поутру я объят дремотой,Потом, ход времени ценя,Люблю я с мудрою заботойСвершить обязанности дня,То есть вкусить обед и ужин(Всегда порядок в жизни нужен),А в ночь свободно ехать. ВотУже и тройка у ворот,И вот, скрипя, помчалась прыткоПо снегу мёрзлому кибитка.Путь гладок и ярка луна,Безмолвным светом ночь полна,Студёный воздух сжат морозом;Иглистый иней по берёзамПовис недвижно и блестит;Поляна снежная лежит,Мерцая отблеском лиловым,И веет холодом суровым, —И взор с невольною тоскойСледит за смутною чертой,Где небо далью бледно-синейСлилося с белою пустыней. 2 А всё знакомые места!Всё тот же скат с горы отлогой,Сугроб у ветхого моста;Всё так же узкою дорогойОбоз ползёт издалека,Дразня лихого ямщика.Кругом разбросаны селенья…И знаю я наперечёт,Где сколько душ, чьего владенья,И где, и кто, и как живёт;Всё знаю так, что даже скучно!Но вырос в этом я краю;Привычки детской раб послушный,Его, быть может, я люблю.Даруй вам, боже, сны благие,Мои соседи дорогие!В дыму удушливой избыСпи крепко, труженик наш вечный —Мужик ленивый и беспечный,Прося не много у судьбы!И ты, сосед, хозяин строгой,Который грозно, в скорби многой,Работаешь так много летНа обязательный совет, —И ты усни! — Во сне, пожалуй,Доход увидишь небывалый.Вкусите мирный сон и вы,Соседки, барыни лихие,Которых ручки боевыеЛегко с узорчатой канвыИ от вареньем полных банок —По неизведанным путям —Перебираются к щекамСвоих запуганных служанок…Да будет всем вам мирный сон!Теперь я так расположёнУчтиво, даже, может, нежно,Что радостно б простить хотелИ грех, по жизни неизбежный,И придурь — общий всех удел. 3 Ещё в избах кой-где мерцаетЛучины дымный огонёк,И дева вечный свой клубокВ полудремоте напрядает.Я живо помню, как поройСпокойная картина этаСвоею милой простотойМеня пленяла в прежни лета;Но ныне девы сонный лик,Храпящий на печи старик,И вечно плачущий ребёнокВ дырявой люльке, и телёнокНад грязным месивом — ей-ей —Как жалкий образ жизни скуднойТоской болезненной и труднойТревожат мир души моей.Милей мне в этой деревушкеВоспоминанье об однойСоседке, добренькой старушке,С нехитрой, детскою душой.Она, бывало, пред иконойВзывает в искренней мольбе,Чтоб бог ему был оборонойИ пекся о его судьбе;Иль молча, сидя на диване,Гадает трепетно о нём,И всё о нём, о милом Ване,О внуке ветреном своём.«Ну, что ваш внук?» — «Писал недавно». —«Чай, денег просит милый внук?» —«Ну что ж, что просит? Вот забавно!Ему ведь нужно для наук.А мне?.. стара я для наряда,И ничего самой не надо!» —И вынет дочери портрет,В живых которой больше нет,И смотрит с грустною отрадой,И смотрит долго, и потомУтрёт слезу свою тайком. 4 И вот ещё, близ церкви белой,На снежном холме, при луне,Я вижу — крест осиротелыйСтоит в печальной тишинеНад безыменною могилой…И мужа, дышащего силой,Опять на память мне пришлоИ величавое чело,И ум, наукою развитый,И дух насмешки ядовитойНад всем, что подло и смешно.Он был когда-то мне одно,Одно отрадное явленьеВ глуши печальных деревень, —Где торжествующая леньНа ум наводит усыпленьеИ ни один ещё вопросЛюдей глубоко не потрёс.Но мимо, мимо! сердцу больно!Не вызывай теней из тьмы!Зачем давать слезе невольнойОстыть на холоде зимы?.. 5 И дале в путь! Встречают взорыРавнины, горки, косогоры,И вдоль пути ряд глупых вех,И всюду неподвижный снег.Вот здесь пустырь. Была недавноДеревня. Жили в ней исправно;Но от неё теперь одниТорчат обугленные пни.В субботу в ночь оно случилось:Проснулась баба хлебы печьИ затопила — как водилось —Давно надтреснутую печь.На крыше вспыхнула coлома,И, подхватив, пошла вьюгАНосить огонь от дома к домуС остервенением врага;И кровли, пламенем объяты,Треща, обрушилися в хаты.Со сна вскочили мужики,Стремглав пустились бабы в страхеНа улицу в одной рубахе,За ними дети, старики…Пожар! пожар! скорей! спешите!Багры давайте, топоры!Ломать!.. Да где ж их взять — багры?Воды! вези воды! тушите!..Крик, беготня, и вопль, и шум;В беде исчез последний ум;Хватились бабы за пожитки —Спасать холсты, корыта, нитки…А по дворам поднялся рёвВ огне покинутых коров,В забытой люльке визг ребячийБессильно замер в общем плаче.Спасенья нет! Толпа глядит,Оцепенев, как всё горит;Багровый блеск в мерцаньи длинномЛожится по снегам пустынным.Так в пору раннего утраЯ не застал уж ни двора.Без слов, без дел, без помышленийБродили люди, словно тени;С седою всклоченной косойСтаруха дряхлая сиделаУ пепла и ребёнка грела,Мотая глупо головой.Там, где околица, бывало,В сугроб закутавшись, дремала, —Спалённый столб печальный видХранил, как старый инвалид.Но тут (у выезда иль въезда),В порыве бурного наезда,Мне повстречался становой,Приятель закадычный мой.С пучком приятных увещаний,По воле ревностных властейОн торопился для стяжанийНедовзнесённых податей;Но тут — хоть в нём душа окреплаНа службе — перед грудой пепла,Как будто громом поражён,Велел остановиться он.Вздохнул, привстал, всплеснул рукамиИ вновь их опустил… ПотомУныло щёлкнул языком,И мы разъехались… 6 ПолямиЯ еду долго. Скучен путь!Но вот направо повернуть,И виден лес в тиши глубокой.Луна мерцает сквозь дерёв,И тени длинные стволовПо снегу стелются. ДалёкоВ лесную глубь уходит взор;Уныл и гол холодный бор,И пусто отголосок смутныйБлуждает в чаще бесприютной.За этим лесом на гореВысокий дом стоит, дряхлея.Я знал его в иной поре!К нему вела дубов аллея;Литой решётчатый заборКаймил его широкий двор,Шумел прохладой сад столетний —Приют роскошный неги летней.И было время, каждый деньИз городов и деревеньСъезжались гости; дверь подъездаНе умолкала от приезда,И в дом богатый принималГостей радушный генерал.Храня времён минувших нравы,Он жил вельможей и любилПиров затейливых забавы;Свои доходы не щадилИ сотни слуг рядил, как франтов,Держал собак и музыкантов;Неистощим был мшистый кладДушистых вин в его подвалах,Достойно царственных палатСияла роскошь в пышных залах…И вот к нему со всех сторонСпешили гости на поклон:Спешил бедняк, судьбой прижатый,Искавший милости богатой,Спешил и тот, кто от негоНе ждал, конечно, ничего,Но так — лелеял вместо честиНаклонность к бескорыстной лести, —И среди них торжествовалНаш, впрочем добрый, генерал.Он находился ль в убежденьи,Как Цезарь (что известно всем),Что лучше первым быть в селеньи,Чем где б то ни было ничем;Иль о покойнице-супругеХотел поплакать на досуге —Соседями не решено.Известно только, что давноОн прибыл жить в своё именьеИ скорбь легко мог превозмочь:При нём, ему на утешенье,Росла единственная дочь.И он любил её — насколькоЛюбить способен человек,Чей беззаботно-праздный векКак непрерывный пир летел, — и только!Он дочь обычно целовалПоутру, с ложа сна вставая,Ещё — ко сну благословляя;Как куклу в детстве одевал,Потом ценою дорогоюЕй гувернантку нанимал,Чтобы обычной чередоюУчила барышню всему,Что не полезно никому.Ещё таилася в нём вера,Что жениха он сыщет ей,По крайней мере, камергера,Из важных графов иль князей.И так он ждал, когда ей минетЗаветный срок — семнадцать лет, —Тогда деревню он покинетИ дочь введёт в столичный свет.Так старый садовод ревнивоВ смиренный прячет уголокНераспустившийся цветок,Чтоб после выставить на дивоВо всём пленительном цветуВолшебных красок красоту.И срок настал! Незримым ходом,Подкравшись тихо год за годом,Пришла пора девичьих грёз,Где дума новая мятётсяВ головке юной, сердце бьётсяИ просит счастия и слёз,И грудь младую вздох подъемлет,И взору снится тайный лик,И ухо жаждущее внемлетЛюбви незнаемый язык,Иль попросту: пора настала,Где барышня, окончив класс,Блеснуть желает в вихре бала,Красою свежею гордясь.Благовоспитанной девицеТогда одно и то же: жить,Или поклонников влачитьВослед надменной колесницеПобедоносной красоты;И эти гордые мечтыВедут к прямому окончанью,Чтоб по сердечному желаньюИ без дальнейшего грехаНайти скорее жениха.Отец в восторге умиленьяОбдумал праздник и наряд,И в день дочернего рожденьяНазначил бал и маскарад.Ко всем соседям, близким, дальним,К властям уездных городовИ к лицам меньше подначальнымОт генерала послан зов.Сам губернатор приглашеньеПочёл за честь, и было мненье,Что только архирей спростаОтрёкся близостью поста.Я был тогда в поре блаженнойНевинных отроческих лет,А генерал был наш сосед:К нему нас, помню, неизменноВозили по воскресным дням;Привык я к людям и садам,Но в этот раз меня смущалаМне чуждая тревога бала.Оркестр ударил, и тотчасВсе в залу ринулись, теснясь.И я с подножия колонны,Как будто в сказочный уделВнезапным чудом занесённый,Привстав на цыпочки, глядел.Всё юное воображеньеПрельщало: и толпа людей,И музыка, и блеск свечей,И масок пёстрое движенье.Чего тут не было, мой бог!Паяцы, рыцари, цыганки,Маркиз напудренный, турчанки —Всё нарядилось, кто как мог.Тут был судья одет матросом,И скромный стряпчий — казаком,Тут был исправник с красным носомОдет индейским петухом;И даже Дарья Тимофевна,Годов тяжёлый груз забыв,Какою-то морской царевнойЯвилась, плечи обнажив.Шумело всё. Старушки хоромЗа дочками следили взором,И старички, очки надев,Степенно наблюдали дев.Но вот среди толпы предсталаСама она, царица бала,И гул сорвавшихся похвалПо зале дружно пробежал.В кругу наперсниц суетливых,Девиц жеманных и болтливых,Она в безмолвьи тихом шлаСамодовольно и несмело, —С венцом из листьев вкруг чела,Как Норма — вся в одежде белой…Всё в ней в гармонию слилось:Движений мягкая небрежность,Лица мечтательная нежность,И лоск волнистый русых кос,И взор, томящей ласки полный,Уста, раскрытые едва,Как бы таящие словаДля слуха сладкие, как волны,Когда, сокрытый от лучей,В тени журча, скользит ручей…И вдруг с улыбкой добродушнойОна, презрев толпою скучной,Ко мне, ребёнку, подошлаИ тихо в польский увела.Её руки прикосновеньеНа трепетной моей рукеНезримое напечатленьеОставило. Так вдалекеЗнакомой песни голос милыйТревожит долго слух унылый…И после много, много лет,Средь жарких снов, в чаду томленья,Ловил мой отроческий бредЧерты знакомого виденья.Но к делу! В сей юдоли слёзЕсть люди вне беды и гроз,Которых жгучие печалиБог весть как в жизни миновали;Легко, без долгого труда,Цель добывалась их желанийИ застигала без страданийИх смерти срочной череда.Покинув сельскую свободу,По ожиданию точь-в-точь,В столице не прожив и году,Наш генерал сосватал дочьЗа юношу породы барской,Которому господь послалБогатства тьму и предстоялБлестящий путь на службе царской.Была ль довольна дочь иль нет,По нраву ль был ей высший светИль сердцу жить в нём было тесноИ жаль ей было то село,Где мирно детство протекло, —Мне это вовсе неизвестно.Но знаю то, что генерал,Довольный тем, что жил недаром,Допив за ужином бокал,Апоплексическим ударомНа лоно праотцов своихПерескочил в единый миг.За гробом важные шли лицы;Дочь плакала. Тоскуя, зятьНаследство должен был принять;Но, вечный баловень столицы,Деревни он не посетил;Сюда ж по воле барской былКакой-то прислан плут наёмныйСбирать и доставлять доход;А барин сам здесь не живёт.Дом опустел. Сквозь ставень тёмныйНе улыбнётся луч дневной,Не взглянет грустно месяц томный.И человеческой ногойНе нарушаем мрак сырой;И только ветер в дни метели,Врываясь в трубы или щели,Тоскует жалобно, один,Безлюдных комнат властелин;Да ночью сторож бесполезныйПечально бродит до утраВокруг пустынного двораИ сторожит замок железный…И, право, жаль мне иногда,Что, видно, в память дней бывалых,Мне не придётся никогдаБлуждать в давно знакомых залахИ снова видеть по стенамВ причёсках странных те же лицыСтаринных бар и прежних дам,Давно сошедших в тьму гробницы,И, право, жаль, что никогдаНе доведётся мне ленивоСидеть на берегу прудаПод старою плакучей ивой,Глядеть, как тихо с высотыОна зелёные листы,Склоняя, медленно купает…Недвижен пруд; хоть бы слегкаПронёсся шелест ветерка,И вечер ясный догорает,Сливая мирно ночь и деньВ одну задумчивую тень;И ловит чуткое вниманьеМгновенных звуков трепетаньеНад полусонною водой:Шум крыльев птицы мимолётнойИ под разбрызгнутой волнойПлесканье рыбки беззаботной. 7 Пошёл! В ночи как днём светло,Мой путь лежит через селоОгромное; в нём даже школаЕсть для детей мужского пола.Тут жил учитель. С ним я былДавно знаком. Мы в юны лета,Под кровом университета,Учились вместе. Я шалил.А он, неловкий и смиренный,Душою в бездну погруженныйМетафизических начал,Прилежно Шеллинга читал.И в годы те, когда стыдливоУс пробивается едва,Он душу мира горделивоХотел понять как дважды-два;Но только смутное сомненьеЕму навеяло ученье.Он стал де Местра изучатьИ верх премудрости искатьТам, где — пиров пустые дети, —Не попадаясь в оны сети,Мы видели, махнув рукой,Туманный бред души больной.Так в жизнь игрушкою случайнойТоварищ юности моейВошёл, своей заветной тайныНе разрешив и чужд путейКо счастью. Вечно недовольныйИ миром и собой самимИ тяжкой бедностью томим,Пошёл он как учитель школьныйВ наш край печальный, и готовБыл с добросовестностью милойУчить читать тупых птенцовИ по складам и без складов.Но тщетно! Сила изменила:Он стал грустить, потом спилсяИ помещался. Я в то время,Влача беспечно жизни бремя,Под голубые небесаИной страны благоуханнойСвободно путь держал желанный.Когда же из чужих сторонВернулся я в родные степиПринять обычной жизни цепи,Я поспешил к нему, и онБыл страшно рад мне, жал мне рукуИ, тайную скрывая муку,Мне говорил, что он спасён,Что душу мира видит он,Но окружённую толпамиКаких-то гаденьких детей,Должно быть, маленьких чертей,Горбатых, подленьких, с хвостами,Его дразнящих языками.Но этот жизни жалкий сонБыл скоро смертью пресечён.Я друга схоронил. Но сухоНа сердце было; на глазаНе пробивалася слеза,И в голове бродило глухо,Что даже лучше для него,Чтоб вовсе не было его. 8 Я с похорон спешил. ЖелалосьДомой, скорей бы лечь в постель,Заснуть и позабыть… Смеркалось,Была сердитая метель.След занесло. Ямщик крестился,Глядя с боязнию кругом;Ступали лошади с трудом,А снег валил и ветер злился…Дрожь пробирала, и тоскойТомилась мысль, и сердце ныло…И вдруг мне память воскресилаИное время, путь иной:Я уезжал — то было летом, —Сияла пышная луна,Была прозрачным полусветомИ свежей влагой ночь полна.Мне расставаться было трудно,Но как-то молодо и чудноНа сердце было! А кругомШептался в роще лист с листом,И тихо веял воздух сонныйКакой-то негой благовонной,И звонко пел во мгле ветвейПечаль и счастье соловей. 9 Но стой! Вот станция! ВстречаетСмотритель с заспанным лицом,Мундир потёртый надевает,Стоит у двери, и потомВыходит вон, ворча сквозь зубы.А я, освободясь от шубы,Томим зевотой и ленив,Сажусь, сигару закурив.Пока со сна ямщик впрягает,Пока, колеблясь и треща,Уныло сальная свечаПередо мною нагорает —Часы стенные в тишинеОдно и то же сипло, глухоЛепечут в мерной болтовне,Как сумасшедшая старуха.И как-то жутко! Дух в грудиТеснится; думы смутно бродят.То будто горе впереди,То будто призраки проходятЛюдей минувших, и опятьСудьба готова повторятьВсе жизни тяжкие мгновенья,Ошибки, скорби и волненья…Но полно! Звякнула дуга;Нет времени для грусти празднойПод звук часов однообразный:Теперь минута дорога —Ведь я в уездный город едуПо тяжбе дать отпор соседу…В уездном городе собор…Но я спешу во весь опорВ иное каменное зданье,Где на алтарь иным богамНесут иное воздаянье:То правосудья грязный храм.По грязным лестницам в большиеВзойду я комнаты — и тамУвижу лицы испитыеВокруг запачканных столов;Там руки грязные писцовСкользят в бессмысленной отвагеПером скрипучим по бумаге,И заменяют все праваОдни продажные слова.И вот судьбы моей отчизны!И сколько жизней и умовТут гибнут, — высказать нет слов,Хотите — совершайте тризны. 10 Но кони мчатся на восток.Луна потухла. ПонемногуРассвета трепетный потокЯсней ложится на дорогу,И, светом пурпурным горя,Встаёт студёная заря,И солнце в выси бледно-синейБлестит над белою пустыней…

 

Мой друг, не вижу я средь английских полейСтаницы стОрожкой высоких журавлей,И посвистом тройным в траве, всегда скошённой,Не свищет перепел, отрадно затаённой,Не стонет коростель в вечерней тишине;Один — космополит — трепещет в вышине,Как точка малая, весёлый жаворонок,И здесь его напев всё так же чист и звонок;Да воробей ещё — другой космополит —По кровлям и в садах и скачет и пищит.На Темзе не видать, чтоб диких уток стаяСадилась на воду, кругами налетая;Ручные лебеди над грязью тусклых водОдни белеются, минуя пароход.Сурово осудил невинные созданьяЖестокий человек на дальние изгнанья,Пугая злобно их и силой, и враждой,И смертью дикою — зане он царь земной.Зато промышленность развита у народа,И рабство тайное, и для иных свобода;Всё это хорошо, я скоро в прозе самРазвитию хвалу торжественно воздам. Но сердцем я дикарь! Мне хочется на лоноРаздольной роскоши моих родных степей,Где взору нет конца до края небосклона,Где дремлет в знойный день станица журавлей, —Один настороже стоит, поднявши ногу,И в миг опасности готов поднять тревогу;Где слышен дергача протяжный, грустный стон,Когда уходит день за дальний небосклон;Где перепел свистит, таясь в зелёном мореНекошеной травы; где жить им на простореПривольно и легко, при ясном, тёплом дне,В благоухающей, безбрежной стороне. Иль наш дремучий лес, и шум, и колыханье,И в чаще пенье птиц, и пчел и мух жужжанье…И вновь мне хочется, чтоб мирно, без тревог,В тенистой зелени я заплутаться мог,Дождаться вечера… Закат в мерцаньи дальнемПо листьям золотым блестит лучом прощальным,За птицей птица вслед смолкает в тишине,И лес таинственный почиет в свежем сне;Одни кузнечики, по ветреной привычке,Трепещут у корней в болтливой перекличке.Да где-то явственней становится слышнаРучья журчащего бессонная волна.И жду я месяца… Он встал над лесом мглистым,Прокрался сквозь вершин отливом серебристым,И призрачно встают, как бы из мира грёз,Все белые, стволы развесистых берёз,Задумчиво в тиши понурились ветвямиИ робко шепчутся пахучими листами…Но месяц клонится, светлей лесная мгла,Проснулась иволга, жужжа, летит пчела,И вновь, разбуженный алеющей зарёю,Заколебался лес под влажною росою.

Я наконец оставил город шумный,Из душных стен я вырвался на миг;За мною смолкнул улиц треск безумныйИ вдалеке докучный говор стих,И вот поля равниною безбрежнойВ вечернем блеске дремлют безмятежно. Люблю я вас, вечерние отливыИ с далью неба слитый край земли,Цветок лазурный между жёлтой нивыИ птички песню звонкую вдали.О, как давно уже в тиши раздольнойЯ не дышал беспечно и привольно! Мне хорошо… но отчего ж так грустно?Душа мягка и вместе больно ей,И сельский быт невинный, безыскусныйМеня томит, как память детских дней.Утратилось невинности значенье,Тоскует грудь в тяжёлом умиленьи. О, по душе прошло с тех пор так много —Гнёт истины, ошибок суета,Порок, страстей безумная тревога,И сладкой жажды чувствовать тщета,Рассудка власть и грозная работа,И мелкой жизни мелкая забота. Поля, поля! ваш мир меня объемлет,Но кротких чувств он не приносит мне;Как прежде, сердце в тихом сне не дремлет…Вы мне теперь, в вечерней тишине,Растроганность болезненную дали,Слезу души и внутренней печали.

Когда сменился день молчаньем тёмной ночи,Дремота смутная мне налегла на очи,И вижу я: на площади народ,И слышен звон с высоких колоколен,И юный царь торжественно грядётВ порфире и венце, сияющ и доволен;За ним попы, бояре и полки,Хвалебный гимн гремит, блестят штыки…Но мною обуял внезапно гнев священный,Я бросился к царю и дланью дерзновеннойС его главы сорвал златой венецИ бросил в прах, и растоптал на части —«Довольно! — я вскричал, — погибни наконецВся эта ветошь ненавистной власти!»Пророческая мощь мою вздымала грудь,А царь бледнел, испуганный и злобный;В народе гул прошёл громоподобный,И, как морская зыбь, грозы почуя путь,Растёт из тишины, в которой ей дремалось, —Тысячеглавая толпа заколебалась…

Да, к осени сворачивает лето…Уж ночью был серебряный мороз;И воздух свеж, и — грустная примета —Желтеет лист сквозь зелени берёз,Как волосок седой сквозь локон тёмныйКрасавицы кокетливой и томной;Уже и ветр брюзгливый и сыройКолеблет лес и свищет день-деньской,И облаков отряд сгоняет серый;И вечера становятся без меры. Уже пришла печальная пора:Туманами окрестности покрыты,И мелкий дождь с утра и до утраСырою пылью сыплет, как сквозь ситы,Чернеясь, грязь по улицам видна,День холоден, глухая ночь темна.Затопим мы камин. Средь поздних бденийЛюблю, когда причудливые тениВраждебным мраком дышат по углам,А красный блеск трепещет по стенам. Но в этот час я не люблю беседыИ многих лиц шумливый разговор:Меня томит, как длинные обеды,Хоть умный, но всегда бесплодный спор.Иное дело — заниматься делом,Или хотеть, в тщеславьи закоснелом,Сомнительной учёностью блеснутьИ времени теченье обмануть,Праздноглагольствуя литературно0 том, что в мире хорошо иль дурно. У стариков есть детская черта —Рассказывать отлично анекдоты,Где на конце всегда есть острота;Но этот род погиб среди зевоты.Что ж делать, друг, нам в эти вечера?Болтать о том, что делалось вчера?Наш status quo так глуп, что лучше мимо.Уж не заняться ль нам делами Крыма?Но ведь ни вы, ни я не офицер —Изгнать врагов не сыщем новых мер. Не вдаться ль в жар сердечных излияний?Но ведь оно покажется смешно —К лицу ли нам искание страданийИ радостей, замолкнувших давно?..Не вынуть ли бутылку из подвала?Не принести ль два розовых бокала?За здравье что ль, не то за упокойНам чокнуться?.. А лучше нам, друг мой,Безмолвствовать и думать. Грустно это,Но, кажется, прилично в наши лета. И ветр и дождь всю ночь в окно стучат,Колеблются таинственные тени,Дрова, горя, бледнеют и трещат.И вновь встаёт забытый ряд видений.Вот детство глупое — как и всегда,Бывают глупы детские года,Но многое в них мирно улыбалось,И сохранить иное бы желалось…Вот юность — вот играет кровь,И сердце жжёт ненужная любовь. А там идут подряд всё гроб за гробом:Вот мрёт старик, сердяся и кряхтя,Вот друг погиб с чахоточным ознобом,В волнах морских умолкнуло дитя,И милое и светлое созданьеТуда ж пошло на вечное молчанье!Но вы, мой друг, ни слова ни о чём;Вы знаете — ведь лучше нам вдвоёмБезмолвствовать и думать. Грустно это,Но, кажется, прилично в наши лета.

Я виноват, быть может, в многом,И жил я, сам себя губя,Но по разборе жёстко-строгомЕщё могу сказать и я,Что, как и прежде, так и ныне,Не менее, чем кто-нибудь,Остался верен я святыне,Которой век дышала грудь.И, несмотря на скорбь и скуку,На дне осевшую от лет,Ты беззапятнанной мне рукуВ час расставанья дашь вослед.И дашь в твоей душе, как прежде,Мне тот же мирный уголок,Где каждой мысли и надеждеВсегда приют найти я мог.Но если, вняв мольбе суровой,Ты отказался от меня,Тогда прости, мой Каин новый,И позабудь скорей меня.

Вы знаете: победа дряхлой властиСвершилася. Погибло, как мятеж,Свободы дело, рушилось на части,И деспотизм помолодел и свеж.Безропотно, как маленькие дети,Они свободу отдали тотчас,В смущении боясь отцовской плети,И весь восторг, как шалость, в них погас. Вы знаете: в Европе уже нынеНе сыщется ни одного угла,Где б наша жизнь, верна своей святыне,Светло и мирно кончиться могла.Вы не зарезались? Ещё, быть может,Жить хочется? Так что ж? Скорей, скорей!Бегите в степь, где разве вихрь тревожит,В Америку — туда, где нет людей!И, до седин бесплодно доживая,С отчаяньем в груди умрите там,Забыть стараясь и не забывая,Что всё, что в жизни было свято вам,Мечты свободы, ваши убежденьяНе нужны никому — и все замрут,Как всякие безумные мученья,Как всякий мозга бесполезный труд!

В пирах безумно молодость проходит;Стаканов звон да шутки, смех да крикНе умолкают. А меж тем не сходитС души тоска ни на единый миг;Меж тем и жизнь идёт, и тяготеетНад ней судьба, и страшной тайной веет.Мне пир наскучил — он не шлёт забвеньяДушевной скорби; судорожный смехНе заглушает тайного мученья!..

I И ночь и мрак! Как всё томительно-пустынно!Бессонный дождь стучит в моё окно,Блуждает луч свечи, меняясь с тенью длинной,И на сердце печально и темно.Былые сны! душе расстаться с вами больно;Ещё ловлю я призраки вдали,Ещё желание в груди кипит невольно;Но жизнь и мысль убили сны мои.Мысль, мысль!как страшно мне теперь твоё движенье,Страшна твоя тяжёлая борьба!Грозней небесных бурь несёшь ты разрушенье,Неумолима, как сама судьба.Ты мир невинности давно во мне сломила,Меня навек в броженье вовлекла,За верой веру ты в моей душе сгубила,Вчерашний свет мне тьмою назвала.От прежних истин я отрёкся правды ради,Для светлых снов на ключ я запер дверь,Лист за листом я рвал заветные тетради,И всё, и всё изорвано теперь.Я должен над своим бессилием смеяться,И видеть вкруг бессилие людей,И трудно в правде мне внутри себя признаться,А правду высказать ещё трудней.Пред истиной нагой исчез и призрак бога,И гордость личная, и сны любви,И впереди лежит пустынная дорога,Да тщетный жар ещё горит в крови. II Скорей, скорей топи средь диких волн развратаИ мысль и сердце, ношу чувств и дум;Насмейся надо всем, что так казалось свято,И смело жизнь растрать на пир и шум!Сюда, сюда бокал с играющею влагой!Сюда, вакханка! слух мне очаруйТы песней, полною разгульною отвагой!На — золото, продай мне поцелуй…Вино кипит во мне и жжёт меня лобзанье…Ты хороша! о, слишком хороша!..Зачем опять в груди проснулося страданьеИ будто вздрогнула моя душа?Зачем ты хороша? забытое мной чувство,Красавица, зачем волнуешь вновь?Твоих томящих ласк постыдное искусствоУжель во мне встревожило любовь?Любовь, любовь!.. о, нет, я только сожаленье,Погибший ангел, чувствую к тебе…Поди, ты мне гадка! я чувствую презреньеК тебе, продажной, купленной рабе!Ты плачешь? Нет, не плачь. Как? я тебя обидел?Прости, прости мне — это пар вина;Когда б я не любил, ведь я б не ненавидел.Постой, душа к тебе привлечена —Ты боле с уст моих не будешь знать укора.Забудь всю жизнь, прожитую тобой,Забудь весь грязный путь порока и позора,Склонись ко мне прекрасной головой, —Страдалица страстей, страдалица желанья,Я на душу тебе навею сны,Её вновь оживит любви моей дыханье,Как бабочку дыхание весны.Что ж ты молчишь, дитя, и смотришь в удивленьи,А я не пью мой налитой бокал?Проклятие! опять ненужное мученьеВнутри души я где-то отыскал!Но на плечо ко мне она, склоняся, дремлет,И что во мне — ей непонятно то;Недвижно я гляжу, как сон ей грудь подъемлет,И глупо трачу сердце на ничто! III Чего хочу?.. Чего?.. О! так желаний много,Так к выходу их силе нужен путь,Что кажется порой — их внутренней тревогойСожжётся мозг и разорвётся грудь.Чего хочу? Всего со всею полнотою!Я жажду знать, я подвигов хочу,Ещё хочу любить с безумною тоскою,Весь трепет жизни чувствовать хочу!А втайне чувствую, что все желанья тщетны,И жизнь скупа, и внутренно я хил,Мои стремления замолкнут безответны,В попытках я запас растрачу сил.Я сам себе кажусь, подавленный страданьем,Каким-то жалким, маленьким глупцом,Среди безбрежности затерянным созданьем,Томящимся в брожении пустом…Дух вечности обнять за раз не в нашей доле,А чашу жизни пьём мы по глоткам,О том, что выпито, мы всё жалеем боле,Пустое дно всё больше видно нам;И с каждым днём душе тяжеле устарелость,Больнее помнить и страшней желать,И кажется, что жить — отчаянная смелость:Но биться пульс не может перестать,И дальше я живу в стремленьи безотрадном,И жизни крест беру я на себя,И весь душевный жар несу в движеньи жадном,За мигом миг хватая и губя.И всё хочу!.. чего?.. О! так желаний много,Так к выходу их силе нужен путь,Что кажется порой — их внутренней тревогойСожжётся мозг и разорвётся грудь. IV Как школьник на скамье, опять сижу я в школеИ с жадностью внимаю и молчу;Пусть длинен знанья путь, но дух мой крепок волей,Не страшен труд — я верю и хочу.Вокруг всё юноши: учительское слово,Как я, они все слушают в тиши;Для них всё истина, им всё ещё так ново,В них судит пыл неопытной души.Но я уже сюда явился с мыслью зрелой,Сомнением испытанный боец,Но не убитый им… Я с призраками смелоИ искренно расчёлся наконец;Я отстоял себя от внутренней тревоги,С терпением пустился в новый путь,И не собьюсь теперь с рассчитанной дороги —Свободна мысль и силой дышит грудь.Что, Мефистофель мой, завистник закоснелый?Отныне власть твою разрушил я,Болезненную власть насмешки устарелой;Я скорбью многой выкупил себя.Теперь товарищ мне иной дух отрицанья —Не тот насмешник чёрствый и больной,Но тот всесильный дух движенья и созданья,Тот вечно юный, новый и живой.В борьбе бесстрашен он, ему губить — отрада,Из праха он всё строит вновь и вновь,И ненависть его к тому, что рушить надо,Душе свята так, как свята любовь.

На море тихое ложится мрак ночной,И небо синее усеялось звездами;Шумит колёсами и пену под собойВзбивает пароход, качаясь над водами;За ним волна, кипя, бежит двумя браздамиИ вьётся чёрный дым густою полосой,И чайка поздняя вкруг мачты с криком вьётся,А море звучное чуть плещется и льётся. На палубе умолк докучный разговор,Товарищей моих в каютах сон объемлет;У борта я один. Печально ищет взорЗнакомой стороны, где дальний берег дремлет;Но песен рыбака уже мой слух не внемлет.Едва чернеется цепь отдалённых гор,Как смутная черта… она исчезнет вскоре,И только небеса останутся да море. Италия, мне жаль твоих роскошных стран!Картины дальние ещё воспоминаньеРисует тихо мне. То, сквозь ночной туман,В Сорренто веет мне садов благоуханье,То Рима предо мной унылая КампаньяИ лица строгие надменных поселян;То слышен вёсел плеск, и дожей дом угрюмыйНаводит на душу таинственные думы. Но я бегу от вас, волшебные места!Ещё в ушах моих все звуки южных песен,Но жизнь людей твоих, Италия, пуста!В них дух состарелся, и мир твой стал мне тесен:Везде развалина немая, смерть да плесень!Лепечут о былом бессмысленно уста,А головы людей в тяжёлом сне повисли…Теперь бегу искать движенья новой мысли. И примет странника иная сторона,Где жизнью всё кипит и в людях дышит сила,И труд приносит плод, и нива их пышна,И ясно разум их наука озарила,И жажда в каждом есть, чтоб всем им лучше было.Туда, мой пароход! Но вот уже лунаВзошла над влажною пустынею печально —Прощай, Италия! исчез твой берег дальной… И всё ж мне жаль тебя! Любил я созерцатьТебя, как мёртвую красавицу влюблённый:И взор уже потух, и краски не видать,А роскошь веет с уст в улыбке сохранённой,И будто то не смерть, а час покоя сонный,И негу, кажется, объятья могут датьЕщё так сладостно, томительно, тревожно,Что, миг проживши в них, и умереть бы можно. Италия! не раз хотеться будет мнеВновь видеть яркость дня и синей ночи тени,Забыться и забыть в прозрачной тишинеИ старость детскую заглохших поколений,И скорбь моей души, усталой от волнений.Прощай! да берег твой почиет в мирном сне,Меж тем как ухожу я в путь мой бесконечныйСреди бродячих волн и дум, не спящих вечно!

В моей комнатке тихо… Сквозь решётки окнаСветом бледно-тревожным проникает луна. В моей комнатке тихо… Потухает камин,Скорбно теплится свечка, и сижу я один. В моей комнатке тихо… Но среди тайных грёз,Оживив, милый образ я в неё перенёс.

На севере туманном и печальномСтремлюся я к роскошным берегамИной страны — она на юге дальном.Лечу чрез степь к знакомым мне горам —На них заря блестит лучом прощальным;Я дале к югу — наконец я там,И, нежась, взор гуляет на просторе,И Средиземное шумит и плещет море. Италия! опять твой полдень жаркий,Опять твой тёмно-синий небосклон,И ропот волн немолчный, блеск их яркий,При лунной ночи пахнущий лимон,Рыбак на море тихом с утлой баркой,И чёрный локон смуглолицых жён.И всё там страсть, да песни, да картины,Да Рима старого роскошные руины. В Италии брожу и вновь тоскую:Мне хочется опять к моим снегам,Послушать песню грустную, родную,Лететь на тройке вихрем по степям,С друзьями выпить чашу круговую,Да поболтать по длинным вечерам,Увидеть взор спокойный, русый локон,Да небо серое сквозь полумёрзлых окон.

Мы в жизнь вошли с прекрасным упованьем,Мы в жизнь вошли с неробкою душой,С желаньем истины, добра желаньем,С любовью, с поэтической мечтой,И с жизнью рано мы в борьбу вступили,И юных сил мы в битве не щадили. Но мы вокруг не встретили участья,И лучшие надежды и мечты,Как листья средь осеннего ненастья,Попадали и сухи и желты, —И грустно мы остались между нами,Сплетяся дружно голыми ветвями. И на кладбище стали мы похожи:Мы много чувств, и образов, и думВ душе глубоко погребли… И что же?Упрёк ли небу скажет дерзкий ум?К чему упрёк?.. Смиренье в душу вложимИ в ней затворимся — без желчи, если можем.

Как эти люди скучны, глупы,Как их бессмысленны слова,Как шутки их несносно тупы,И как пуста их голова!Как сердце их пусто и вяло,Как пышет холодом от них!Какую желчь в меня вливалаБеседа сладостная их!Подите прочь!.. Вот вам дорога —Большая, — можете идти!Меня ж забудьте, ради бога,Вы на просёлочном пути!

Итак, с тобой я буду снова.Мне уступить на этот разСудьба суровая готоваЕщё один блаженный час.Ещё прекрасное мгновеньеЯ в жизни скучной и пустой,Как дар святого провиденья,Отмечу резкою чертой;И на страницах дней печальных,Где много горестей святых,Где много песен погребальных,Где много пробелов пустых,Где много пятен, сожалений,Которых выскоблить нельзя,И где так мало наслажденийЕщё успел отметить я, —Я припишу, с душою ясной,С благодареньем к небесам,Ещё строку любви прекраснойК немногим радости строкам.Скорей, ямщик, до назначенья!Скорей гони своих коней,Я весь горю от нетерпенья,Мне миг свиданья дорог с ней.Скажи; с тобой случалось, верно —Ну, вот когда ты молод был, —Расстаться с той, что ты безмерноДушой и сердцем полюбил?Ты помнишь, что тогда бывалоВ груди истерзанной твоей?..Итак, спеши ж во что б ни стало,Гони, гони своих коней.Вот хлопнул бич — и снег мятётся,И в брызгах пал на стороне —Вот близко, близко — сердце бьётся,Мой друг, спеши навстречу мне…О! с умилённою слезою,Я на коленях пред тобойЗа миг свиданья всей душоюБлагодарю, создатель мой!..

Мой друг, тебе хотел бы яСказать, что душу мучит;Я знаю, исповедь мояТебе ведь не наскучит.Да только лишь сказать хочу,Как вдруг в лице я вспыхну,Займется дух, и я молчуИ головой поникну.А все бы я сказал тебе:Люблю иль ненавижу,Как я не верую судьбе,Как мало в жизни вижу;Да стыдно жаловаться мне,А в том, что как-то чудноЖивет в душевной глубине,Мне высказаться трудно.

Среди океанаЛежала страна,И были спокойныЕё племена.Под небом лазурнымТам пальмы рослиНа почве обильнойПрекрасной земли.Беспечны и вольныТам были отцы,И жёны, и дети,И мужи-бойцы.Пришли европейцы:Земля им нужна —И стали туземныеГнать племена.И всех истребили, —Последний бежал,В лесах проскитался,Без вести пропал.Нет даже преданий!Прошло время то,И как оно жило —Не знает никто.И знаем мы только:Теперь его нет!Зачем оно было?Кто даст мне ответ?

Когда сижу я ночью одинокоИ образы святые в тишинеТак из души я вывожу глубоко,И звонкий стих звучит чудесно мне,— Я счастлив! мне уж никого не надо.Весь мир во мне! Создание душиСамой душе есть лучшая отрада,И так его лелею я в тиши… И вижу я тогда, как дерзновенно,Исполнен мыслью, дивный ПрометейУнес с небес богов огонь священныйИ в тишине творит своих людей…

Я помню как сквозь сон — когда являлась в залеСтаруха длинная в огромной чёрной шалиИ белом чепчике, и локонах седых,То каждый, кто тут был, вдруг становился тих,И дети малые, резвившиеся внучки,Шли робко к бабушке прикладываться к ручке.Отец их — сын её — уже почтенных лет,Стоял в смирении, как будто на ответЗа шалость позван был и знал, что он виновенИ прах перед судьёй, а вовсе с ним не ровен!А хитрая жена и бойкая сестра,Потупясь, как рабы средь царского двора,Украдкой лишь могли язвить друг друга взглядом,Пропитанным насквозь лукаво-желчным ядом.Старуха свысока их с головы до ногОглядывала всех, и взор её был строг…И так и чуялось: умри она, старуха, —Все завтра ж врозь пойдут, и дом замолкнет глухо.Да это и сама, чай, ведала она,И оттого была жестка и холодна,И строгий взор её был полон сожаленья,Пожалуй, что любви, а более презренья.

Друг! Весело летать мечтоюВысоко в небе голубомНад освещенною землеюЛуны таинственным лучом.С какою бедною душою,С каким уныньем на челеСтоишь безродным сиротоюНа нашей низменной земле.Здесь все так скучно, скучны люди,Их встрече будто бы не рад;Страшись прижать их к пылкой груди,-Отскочишь с ужасом назад.Но только тихое сияньеЛуна по небу разольет,И сна тяжелое дыханьеЛюдей безмолвьем окует:Гуляй по небу голубомуИ вольной птичкою скорейНесись к пределу неземному.Ты волен стал в мечте своей;Тебя холодным изреченьемНе потревожит злой язык;Ты оградился вдохновеньем,Свою ты душу им проник.О! дай по воле поноситьсяВ надземных ясных сторонах:Там свет знакомый мне светится,Мне все родное в небесах;Прощусь с землей хоть на мгновенье,С туманом скучным и седым,И из-за туч, как из бореньяМежду небесным и земным,Я полечу в пределы света,И там гармония мировОбворожит весь ум поэта.Там проблеснет любимых сновДавно желанная разгадка.В восторга полный, светлый часПерестает нам быть загадкой —Что было тайного для нас.