Стихи Юнна Мориц

Изменился климат, вымерли подчистуюмамонты, динозавры — и что?.. А то,что, сидя на рельсах задницей и протестуя,вы прогрессу мешаете, граждане, как никто.Изменился климат, вымерли птеродактилипо закону природы, не громя никакой режим,никому не хамя: «Катитесь к такой-то матери,а мы на рельсах пока полежим».Нехорошее дело — умственная отсталость,в стране изменился климат, надо же понимать,что вымерли динозавры и мамонтов не осталось,зато с каким уважением будут их вспоминать.Климат когда меняется, лучше быть насекомым,также вполне прекрасно всем превратиться в змей,не хулиганьте, граждане, дайте пройти вагонам,ведите себя, как мамонты,- будет и вам музей!..

У нас такая синеваВ окне — от близости реки,Что хочется скосить зрачки,Как на иконе, как при чуде.У нас такие покроваСнегов — почти материки,Что день задень — в ушах звонки,И всюду голубые люди,И я да ты — ученикиУ чародея. Холодея,Стоим в просторах мастерскойУ стенки с аспидной доской.Зрачками — вглубь. В гортани — сушь.Вкачу, вчитаю по слогамВ гордыню, в собственную глушьЕжеминутной жизни гам,Битком набитый балаганБез тряпки жалкой на окне.И все, что прежде было вне,Теперь судьбу слагает нам,Родным составом входит в кровь,Приставкой к личным именам.Сообщники! У нас-любовьКо всем грядущим временам,Ко всем — до гибельного рва,До рваной раны, до строкиОборванной, где прет траваПоверх груди, поверх руки!У нас такая синеваВ окне от близости реки.

Этот пруд за оградой,Деревья ничьиБыли чудной наградойВ бессонной ночи. Это небо с прохладой,Где звезды — мячи,Были чудной наградойВ бессонной ночи. Эти заросли сада,Где струйка журчит,Были чудной наградойВ бессонной ночи. И тетрадка с балладой,Где сердце стучит,Были чудной наградойВ бессонной ночи. Сердце, духом не падай,Душа, не ропщи —Вы же были наградойВ бессонной ночи. И звезда мояВ небе меня волоклаДосветла и, наверное,Дольше могла.

Это яблони так благовонны,Это яблоки в листьях густых,Освещая прохладные склоны,На цепочках висят золотых.Это звезды в просторе высокомРаскачались над плитами крыш,Над корытами с яблочным соком,Над потоком, где окисел рыж.Это рожью, ранетом и медомНа весах расположены дни,И качаются чаши с приплодом —Как в маслах византийских огни.Это кто возвращается в кубках,Обратясь узкоглазьем лисыК пастухам в золотых полушубках,Разрезающим бронзовый сыр!А когда затихает огарокИ у тени меняется рост,Чей подарок так жарок и ярок,Кто склоняет к нам дерево звезд!Кто мерцает, из моря внушая,Что пространства не так велики,И, размеру строки не мешая,Уменьшает размеры тоски!Грандиозные в лиственном хламе,Золотые свисают плоды,Уменьшая луну над холмами,Не мешая размеру звезды.

Эту ветку миндаляОтодвинем! Лет на двадцать!Кинем якорь — цепью клацать!Хлынем в юность — с корабля. Юность, рай голодных Муз!Зеленейте, волны Ялты,Где под шамканье медузВетер яхты брал за фалды! Дай порыться в закромах,Скряга-память! Вскрой свой теремНа таврических холмахКрылья юности расстелем! Свежесть крови, слез, чернил —Наши ранние портреты! —Расстелите между крыл,Ледяные волны Леты! Блещут мачты средь ночейСеребристыми крестами.Мы расстелем за кустамиТу траву и тот ручей, Где на лире, на кифареНам Орфей давал урокИ бродил втроем и в пареТот, кто ныне одинок. Юность, груда козырей!Что ты здесь остановилось,Сердце бедное? Скорей,Стронься с места — сделай милое Эта ветка миндаля?Жгучий свет, грозящий сердцу?Юность, лист календаря,Втянутый в печную дверцу!

В тайге резвился энцефалит.Мы ехали на быках.Багульник-охальник охапкой цвелУ сопок на колпаках. Весна с восторгом трубила в рог,Ей нравился конный спорт.Длинные ноги, семнадцать лет —Наездница первый сорт! Бездумно, лихо она неслась,Но знала наверняка,Что именно ей суждено создатьЛандыши из белка. Все было гордо и велико,Все било в багровый тон.Угасни позже моей звезды,Память моя о том, Что в двадцать три я могла, смеясь,Травинку держа во рту,Прижаться гибким своим хребтомК Яблонову хребту.

Это вскоре участитсяи окончится на тризне:в каждом снеге есть частицанашей памяти о жизни.В каждом ветре есть частицанашей памяти о детстве,где не съедена жар-птицадаже в дни народных бедствий.В каждом ливне есть частицанашей памяти о тайнах,на которые польститсятолько юность в днях бескрайних.И с которыми проститсятолько старость в смертном гипсе,чтобы в плаванье пуститьсяна доске, скулящей в Стиксе.Братья, нечего кичиться,кто талантом, кто красою:это — малая частицаподорожника с росою,одуванчика на луге,где вот-вот гроза спустится.Наши малые заслуги —нашей памяти частица.И никак не откреститься —мир гораздо нас прекрасней!Вот лишь малая частицаправды, сжатой песней, басней.

Хотелось бы остаток летпрожить вдали от пошлых бед,и людоедских процветаний,и от художественных скукв малине круговых порук,в притоне творческих братанийна политических пирах,где только выгода и страхтолкают судеб вагонетки…Дай Бог, от этого вдалипрожить хоть на краю земли,бросая в океан любвисвои последние монетки.

Шестое апреля, восемь утра, снегопад,звонят из Европы, там расцвела магнолия,слышу, как раздается ее ароматпо телефону, по всем проводам, тем более —изо всех углов, рукавов, стаканов, труб…— Володя! — кричу я в трубку, задыхаясь в своей Монголииот астмы, от этого запаха, который, как ледоруб,сломал кору, под которой — моя мечта о магнолии,об окнах не в грязный мрак, а в цветущий куст,о жизни, где воздух не делает губы синими.— Юнна!.. Здесь так прекрасно! Зачем тебе тот Прокруст?!И я ему отвечаю, что все это — хруст на линии…

Весною, когда расцветаетКорявая слива в окне,Китаец-скиталец витаетНад нею в ночной тишине. Щеку подпирая рукою,Он взором глядит неземным —И веют землей и рекоюСтихи, сочиненные им. Прозрачный, как воздух над сливой,Как вещие знаки во снах,Такой молодой и красивыйВитает поэт и монах. И сливы корявой цветеньеВ его пеленах шелестит…И я для него — привиденье,Мой дух в его царстве гостит.

Черкассы. Свирепость сирени.Трещат перепонки оград.И гроздью свисают ступени,Туманные, как виноград. Затмились отвагой и весомПрироды, питающей нас,Ворота под медным навесомИ все выкрутасы террас. Плоды над котлами навислиВ садах, где варенья бурлят.У дачников даже при мыслиО яблоках — зубы болят. Качелями связаны сливы.Не зная, что это взаймы,Мы молоды оба и живы,И живы и молоды мы! Лицо твое столь крутолобо,Что выглядит светлым в тени,Мы живы и молоды обаИ странствуем всюду одни. Ситро допивая у кассы,Мы поезда ждем у окна,Чтоб наспех покинуть ЧеркассыИ выпить всю чашу до дна.

Нам ничего не возместить.Утраченные силы духаНикак обратно не впустить —На этот счет в природе глухо. В реке времен струится муть,И, как дитя, рыдает гений,Который видит плавный путьПлодов стыда и унижений. От горя он впадает в бред,Его сознание троится —Так перевернут весь портретВсего того, что тут творится: Мир перевернут, мать, отец,Луна и дом, свеча и посох,И храм поставлен на крестец,И пасторы — в жалчайших позах! Ужель из этой лужи пить,И смаковать, и ждать добавки?В двух кружках — быть? или не быть?Пивные клочья киснут в лавке. Ухмылки звезд, волны смешок,Икота зелени болотной —Все к одному: что Жизнь — штришок,Случайность в вечности бесплотной, И Мефистофель — «части часть» —Торгует ножницами. Скрежет.Позволь от мук себя украсть,-И — хрясть! — от них тебя отрежет! Он тут! Он — в воздухе! Молчи!Заткни свой рот, свой ужас, кляпом! Свет перевернутой свечиТут мраком скотским не облапан,— Он бьется, он попался в сеть,Как жизнь — в безжизненные мраки,Где звездам на не чем висеть,А Лету отравляют шлаки. Какой-то жгучий лепесток,Всегда единственный, последний,Не отрываясь от кустов,Пылает по ночам в передней,— Чем гуще мрачная среда,Тем ярче этот перст природы,И где ни ткнется — там всегдаУбежище его свободы. Так развяжи тесемки слез!Пусть в преисподней брызжет сера!Нас обезболит не наркоз,А вспышка личного примера.

Черемуха, дай надышатьсяНа осень, на зиму вперед—Ведь надо на что-то решатьсяВсе время, всю жизнь напролет! Загульная! В пьяной раскачке,Щекой прижимаясь к щеке,Станцуем свой вальс, как босячкиСредь барышень на пятачке! Уже приударили скрипочки,И дух упирается в плоть,И цыпочки встали на цыпочкиИ взяли батисты в щепоть! Скорей свои кудри-каракулиРоняй же ко мне на плечо,Чтоб мы танцевали и плакали,Друг друга обняв горячо. Нам есть от чего переплакатьсяИ переплясаться с тобой!Мы выросли обе из платьицаВ простор наготы голубой. А всюду намеки туманные,Что будем… ах, страшно сказать!Я — черная, буду я черной землицей,Ты — белая, будешь черемухой витьсяИ черную землю сосать,И пьяные, белые, пряныеЦветы на дорожку бросать… Черемуха, дай надышатьсяНа осень, на зиму вперед—Ведь надо на что-то решатьсяВсе время, всю жизнь напролет!

Развязывал ленточки, бантики,шелковые шнурки,веяли пылью антикисандальи ее, чулки. Она трудилась на улице,где ноги растут из глаз,где нагло и сладко щурятся,торгуя цветами ласк. Она торговала мелкимицветами лугов, лесов,но ласки не грезят мерками,пригодными для весов. Букетики на завязке,пьяные словно речь,ландышевые ласки,ласточки тайных встреч… Вся она легче пухав памяти проплыла,стекляшку вдевая в ухо,кусочек цветной стекла, цветочек стекла простого,близкие лепестки,близость того простора,где звезды слезам близки.

Завьюжило город. И ветер, как молот,Колотит по стенам, по спинам овчинным.Сегодня шары фонарей раскаленныхСочельник посыпал изюмом и тмином.Так сладко похрустывал воздух вечерний,И облако в звездах, и детские сани,И фото японского Аэрофлота,-О боже, ну что же ты делаешь с нами!Похрустовал ток, и жестокое пламяДо хруста лизало в пожаре витриныХрустальную рюмку и сумку из кожи,-О боже, ну что же ты делаешь с ними!Похрустывал снег под вороной хрустящей,Похрустывал локоть мороженой ветки,Но чьей-то походки хрустящие звуки,Которые здесь исключительно редки,Меня поразили. По хрусту в подьездеЯ сразу узнала — ведь я не глухая!-Здесь топчется вечность на лестничной клетке,Метелкою с валенка снег отряхая.

Сам по себе этот вечер нестоющОсень захламлена, словно чердак.Если нечаянно окна откроешь,Прямо за ними чернеет овраг. Три фонаря сатанеют в овраге,Клоун за хлебом идет в гастроном,Ноги — в калошах, гвоздики — в бумаге,Шел за батоном, выходит с вином. Плащ нараспашку, черно под глазами,Смотрит на окна в шестом этаже —Это любимый, он пахнет слезами,Словно бензином шофер в гараже. Запахом этим давно пропиталисьГолые стены жилья моего,Он не выводится — люди пытались!Я-то привыкла. Гостям каково? Грянули двери во мгле коридорной,Плащ опустелый закинут на гвоздьКрылья наружу — вбегает коверный,Держит за горло алмазную гроздь- Мы все рассекречены грустью осеннейОбщим устройством души и дождя,Так справим поминки по душам растенийИ рог изобилия снимем с гвоздя! Красный ковер распластаем у входаКрасное, красное — вечно живи!Мы из того же великого рода,Что ландыш и яблоня,- грусть до крови!

Юру Визбора кормила я борщом,даже водки с ним я выпила глоток.Он принес мне сочиненье под плащом,а за окнами висел дождя поток.Юра Визбор улыбался, как в лесу,как шиповник в розоватых облачках,и какую-то чудесную росу,улыбаясь, он раскачивал в зрачках.«Ни о чем я не жалею, ни о чем!..»-пел воробышек парижский… На вокзалЮра Визбор уходил, и вдруг лучомстал в дверях и, улыбаясь, мне сказал.— Не увидимся мы больше на земле.Обещаю отлететь навеселе.Жизнь прекрасна, страшновато умирать.— Что ты, Юра?!.— Не хочу тебе я врать.И ушел он, напевая сё да тои насвистывая «Порги и Бесс»…Так теперь не улыбается никто.Это был особый случай, дар небес.

Уеду, уеду, уедуВ далекую южную степь,Где мчатся собаки по следу,Сплетенному в узкую цепь. Там хищные птицы кочуют,И зной не жалеет лица,И, запах собачий почуяв,Там заячьи рвутся сердца. Костры я раскладывать буду,Охотникам ужин варить,И я навсегда позабуду,Как надо с тобой говорить. Я буду усталая падать,Но слышать, что ветры гудят.Пусть небо, и горы, и падиМеня от тебя оградят! Я стану угадывать зверяПо травам, растоптанным зло.Мне смелые люди доверятОднажды свое ремесло. И коршуна влажное телоПовиснет на ленте ремня.Уеду! Какое мне дело,Как ты проживешь без меня.

Увези меня к морюХоть на день, хоть на час.Я не спорю, конечно,Денег мало у нас. Продадим букинистуПару книжек твоих.Две стипендии хватитНа проезд для двоих. Здесь тоскуют метели,Мерзнет в реках вода.Я не видела моряНикогда, никогда. Я не видела моряИ соленой волны,И теперь не хватаетМне морской глубины, И теперь не хватаетМне морского лица,И стихи не имеют,Не имеют конца. Увези меня к морю!Что зима — пустяки.Мне бы каплю морскую,-Я закончу стихи. Мне бы соли крупицу —Где-то носит баркас.Увези меня к морюХоть на день, хоть на час! Уеду, уеду, уедуВ далекую яркую степь,Где мчатся собаки по следу,Сплетенному в узкую цепь. Там хищные птицы кочуют,И зной не жалеет лица,И, запах собачий почуяв,Там заячьи рвутся сердца. Костры я раскладывать буду,Охотникам ужин варить.И я, одичав, позабуду,Как надо с тобой говорить. Я буду усталая падать,Но слышать, что ветры гудятПусть небо, и горы, и падиМеня от тебя оградят! Я стану угадывать зверяПо травам, растоптанным зло.Мне смелые люди доверятОднажды свое ремесло,- И коршуна влажное телоПовиснет на ленте ремня.Уеду! Какое мне дело,Как ты проживешь без меня.

Живого чувства родненький птенец,Как много снега и как мало зерен!Давно бы превратился в леденецЛюбой, кто был бы так же беспризорен А ты в тени, в январском холодкеРастешь и птичьей грудкой розовеешь.Январь, январь, январежка в руке.Захочешь быть — любую тьму развеешь. Сперва с трудом и без труда потом,Настроив горло, свернутое трубкой,Как над живым, над неживым кустом,Ты, словно вечный, запоешь, мой хрупкий. Я вижу этот золотой зажим,Скрепивший голос твой с январской тучей,—Живому чувству мы принадлежимИ в самый худший день, как в самый лучший. Перебирая серебро колец,Летят по небу зимние прохлады,Оттуда смотрит сверху вниз птенецИ шлет свои младенческие взгляды. Вейся, жилистый тюльпан,На семи ветрах Тифлиса!Ты и черен, и румян,Сверстник чая и маиса! Ты возлюблен и воспетКистью, струнами и словом.Узнаю легко твой цветВ красном, желтом и лиловом! Узнаю тебя легко —Где, когда и с кем ни буду,Ты мне виден далеко,Виден сразу отовсюду! Да, присутствие твоеНевозможно затуманить,Как летящее копьеНевозможно прикарманить! Дай мне луковку свою —В безнадежном положеньеЯ с тобою постою,Чтоб увидеть продолженье!

Ты молод и свиреп, но знай, что будешьНежней, чем грусть, и ласковей, чем рожь.И все, что ныне беспощадно судишь,—Ты пощадишь, помилуешь, спасешь! И в этом свете мир предстанет целым,И ты увидишь с ним наедине,Что был он, есть и будет черно-белым,Переливаясь в каждой глубине. И в этом черно-белом клокотанье,Где всё — как дух творящий захотел,Ты плаванье услышишь и летаньеБеспомощных, одушевленных тел. Тогда в слезах прильнешь к земной отчизнеИ предпочтешь на весь остаток днейБеспомощность одушевленной жизниБездушному бессмертию камней.

Ты — прекрасна, Сакартвело,Я — полна ревнивой крови: Ревность тысячи ОтеллоЕсть в моей к тебе дюбови! Что ты знаешь о тумане?На мильон платочков пенныхОн порвется при желанье,-На мильон улик изменных! А коварство потаенной,Непреклонной базилики?!Там за каждою колонной —Вздохи, шепоты, улики! Там слышны такие всплески,Подозренья навлекая!..Ну, о ком так плачут фрески,Сто веков не иссякая?.. Ты мне уши прозвенела,Соблазнительная нива!Ты прекрасна, ты — Венера,Я — Вулкан, и я ревнива. Миф! Но ханжеской моралиПервозданность не подвластна!Видишь! Нас не обокрали: Я — ревнива, ты — прекрасна! Это чудо! Это диво!Древних чар ничто не стерло!И Поэзия ревнива —Словно мавр, берет за горло!

Ты — девочка Господа Бога,ты — Господа Бога дитя,ты — песня, дорога и ветер,и счастлива, только летя —как ветер, дорога и песня,как песня и ветер дорог,как песня дороги и ветра,который в дорогах продрог.

Тут всех на старость повело строчить донос:не той красы у ней власы, коленки, нос,а также зубы,- и пора ей в гроб со сцены.Да что вы знаете о прелестях ее,о тайных силах, презирающих нытьеи вашу книгу жалоб?.. Драгоценныее мгновенья, а тем более — года!О старости, возлюбленной — о да! —о ней, красавице, я говорю, играяс ее подругами — со стайкою камен,и в нежный возраст их впадаю без подмен,как та река, что в край течет из края…

Вот берег, который мне снится.И лунные камни на нем.И вижу я лунные камни,И знаю, что это они.И вижу я лунные камни.И синяя птица на них.И вижу я синюю птицу,И знаю, что это она.И вижу я синюю птицу,Небесные розы над ней.Я вижу небесные розы,И знаю, что это они.Я вижу небесные розы,Венки из улыбок мадонн,Газелью улыбку вселенной,И знаю, что это они. Тут все переливчато, зыбко,Волнисто и мглисто, как жизнь,Как берег, который мне снится,Когда просыпается дух,И вижу я лунные камниИ синюю птицу на них,И вижу я синюю птицу —Небесные розы над ней,Я вижу небесные розы,Венки из улыбок мадонн,Газелью улыбку вселенной —И знаю, что это со мной. И вечнозеленые звезды,И волны, и воздух, и кровьСтруятся, двоятся, троятся,Сплетаются тайно со мной.И плащ мой уже не просохнетВ туманах, клубящихся тут:Вселенная наша туманна,Туманные песни поет!..И я бы на месте вселеннойЗакутала тайну в туманИ пела туманные песниО тайне в тумане своем!Туманные песни бы пела,Когда бы вселенной была!..Такие туманные песни,Чтоб ветер развеять не смогТуманность, где лунные камниИ синяя птица на них,Туманность, где синяя птица —Небесные розы над ней,Небесные розы — туманность!-Венки из улыбок мадонн,Газелья улыбка вселенной,Туманность начала, конца,Туманность лозы виноградной,Струящейся жизни туманной,Туманность дыханья и пенья,Туманность, туманность одна!..