Стихи Сергея Михалкова — самые популярные.

Малому было четырнадцать лет.
Малый вступил в комсомол.
Дали ему комсомольский билет,
Взял он его и пошел…

Малый учился, работал и рос,
Вот и в шинель он одет.
В этой шинели на фронт он принес
Свой комсомольский билет.

Не расставался он с ним никогда —
В годы удач и невзгод, —
Только однажды случилась беда:
Сбили его самолет.

Летчик в лесу, на чужой стороне,
Думает: «Есть пистолет,
Компас и карта со мной, и при мне
Мой комсомольский билет.

Мне пистолет не откажет в бою,
Смерти же я не боюсь —
Или погибну за землю свою,
Или к своим доберусь.

Карта поможет мне в трудном пути,
Компас покажет восток,
Как мне до линии фронта дойти
И по какой из дорог.

Совесть моя у меня на груди,
В левом кармане моем.
Совесть моя говорит мне: «Иди!
Вынесем. Не пропадем!»

Летчик прополз, пробежал и пролез
Мимо чужих патрулей.
Крышей надежной служил ему лес,
Спутником верным — ручей.

Ветер из сел до него доносил
Гарь и немецкую речь.
Месяц над пашнями свет свой гасил,
Чтобы его уберечь.

Летчик в пути бородою оброс.
Долго пришлось голодать.
Летчик за пачку простых папирос
Мог бы полжизни отдать…

Летчик вернулся в гвардейскую часть,
К чести полка своего.
Знали друзья: он не должен пропасть,
И поджидали его.

С летчиком вместе вернулся домой,
Вид потерявший и цвет,
Всех испытаний свидетель немой —
Вымокший, вытертый, но боевой
Наш комсомольский билет.

Было раннее утро, и солнцем окрашены зданья,
У зенитных орудий стоял на посту часовой.
Шел по улице летчик, с боевого вернувшись заданья.
Самолет «мессершмитт» догорал на земле под Москвой.

Шел по улице летчик, молодой лейтенант-истребитель.
Боевая кожанка и с левого бока планшет.
Ребятишки на улице вдруг восклицали: «Смотрите!»
И бросали играть и смотрели восторженно вслед

Проходящему мимо, видавшему виды герою.
А герой улыбался, довольный полетом своим.
Самолет «мессершмитт» догорал на земле под Москвою,
По зеленой осоке тянулся удушливый дым.

Шел по улице летчик, приветствуя старших по званью.
Каждый встречный, казалось, хотел ему дать прикурить,
Оказать от души небольшое хотя бы вниманье,
Затащить к себе в гости, по-дружески поговорить.

«Это наш истребитель! — девчата друг другу шептали. —
Посмотрите скорее, пока еще он не прошел!
Это наша защита! Такие Москву защищали,
Замечательный парень, бесстрашный советский орел».

Возвращаясь с полета, напевая про «Синий платочек»,
В ранний час, когда утро все звезды зажгло на Кремле,
Вдоль зеленых бульваров шел по улице города летчик,
А в лесу под Москвой «мессершмитт» догорал на земле…

Подбитый пушкою двух русских молодцов
В день одного великого сраженья,
Тяжелый танк попал в конце концов
На выставку трофейных образцов
Немецкого вооруженья.
Кто в первый день здесь не перебывал
В аллеях самолетов и орудий?
Из павильонов выходили люди
И шли потом туда, где «тигр» стоял.
И вот одна, с ребенком на руках,
Работница, а может быть, крестьянка,
Увидев танк, пошла навстречу танку
И подошла и встала в двух шагах.
Простая женщина! Что думала она,
Смотря на чудище, разбитое снарядом?..
Стоял все это время с нею рядом
Артиллерист, по званью старшина.
«Не бойся, мать, не больно страшен зверь,
Мы научились бить по этой стали.
Нам эти «тигры» не страшны теперь,
Они для нас вполне ручными стали».
Уже прошел десяток тысяч ног
По выставке. Уже дождем смочило
За этот день натоптанный песок,
А женщина домой не уходила.
По-прежнему она с ребенком на руках
Стояла перед грозной черепахой.
И на лице ее — ни тени страха.
Я гордость строгую прочел в ее глазах.

— Солдатик мой, касатик мой,
Товарищ дорогой,
Я своего ждала домой,
А вот зашел другой.

Зашел: — Хозяйка, есть попить?
— Найдется в добрый час.
Кого встречать, кормить, поить
Сегодня, как не вас!

— А можно валенки разуть,
У печки просушить,
Да крепкой ниткой как-нибудь,
Шинель в плече зашить?

Летела пуля — порвала.
И надо же задеть!
Как будто в поле не могла
Сторонкой пролететь.

— С утра в печи дрова горят,
Чтоб ты обсохнуть мог.
Садись к огню, сушись, солдат,
Снимай, солдат, сапог.

Как дома, будь в моей избе,
Давай шинель свою,
Я, как хозяину, тебе
Сейчас ее зашью.

И где-то он, хозяин мой,
Когда мне ждать его домой?

Присел солдат на табурет,
Солдата клонит в сон.
Трофейных пачку сигарет
С трудом вскрывает он.

Хозяйка смотрит на стрелка:
— Да ты устал, видать?
Приляг, сынок, вздремни пока.
— И то прилягу, мать…

…А шел солдат издалека,
И все с боями шел.
Была дорога нелегка
От городов и сел.

И было некогда ему
Ни есть, ни пить, ни спать.
Все надо было моему
Солдату воевать.

Его бомбили — он лежал,
К нему летел снаряд.
В него стреляли — он бежал
Вперед, а не назад.

«Чем дальше я пройду вперед, —
Мечтал солдатик мой, —
Тем больше хлеба в этот год
Засеем мы весной.

Чем больше немцев уложу, —
Смекал он на ходу, —
Тем раньше путь освобожу,
Скорей домой приду.

При немцах на моей земле
Мне не бывать в родном селе».

И беззаветно потому
Солдат мой воевал,
И было некогда ему,
И он ночей не спал.

Лежит солдат, храпит солдат,
Командует во сне.
Рукою обнял автомат —
Привык ведь на войне!

— Проснись, солдат, хоть сон глубок,
Как ни мягка постель.
Просушен валяный сапог,
Зачинена шинель.

— И то встаю. Спасибо, мать!
Наспался за троих!
Мне не придется догонять
Товарищей своих.

Хозяйка смотрит на стрелка:
— Когда ж войне конец?
— Определить нельзя пока, —
Ответствует боец. —

Но все же думается мне,
Что недалек конец войне.

Сказал солдат и вышел он
На улицу села,
А по селу со всех сторон
Дивизия текла.

Коням на гривы падал снег,
В степи мела метель.
Вперед шел русский человек,
Ремнем стянув шинель.

Когда тебе станет тяжко
В упорном и долгом бою,
Возьми себя в руки, товарищ,
И вспомни свою семью.

Отца своего седого
И мать, если мать жива,
Ты вспомни ее простые
Напутственные слова.

Она твои письма прячет
И, пусть со слезами, пусть,
Тобою гордясь, соседям
Читает их наизусть.

Ты вспомни еще, товарищ,
Жену, если есть жена,
Как ждет она, не дождется,
Как любит тебя она.

Как в доме твоем семейном
Заметна ее рука,
Как люди ее называют
Женою фронтовика.

Ты вспомни, товарищ, сына
И дочь, если дети есть,
Портрет твой в военной форме —
Их гордость, их детская честь.

Они тебе пишут письма
И видят тебя во сне,
Они говорят сегодня:
— У нас отец на войне!

Но если, товарищ, ты холост
И нет у тебя семьи
И умерли самые близкие
Родственники твои,

То есть у тебя, я знаю
(Не могут не быть у бойца!),
Преданные товарищи,
Испытанные сердца.

Может, сидевшие в школе
С тобой на одной скамье,
Может быть, росшие вместе
С тобою в одной семье, —

Те, которым ты дорог,
Которые рады знать,
Что жив ты и что воюешь,
Не думая умирать.

Ты вспомни о них, товарищ,
В тяжелый и трудный час,
Когда ты на поле боя,
Как будто в последний раз.

Они в твои силы верят
И в храбрость твою и в честь,
И в то, что ты твердо знаешь
Горячее слово «месть»!

И если ты это вспомнишь,
То силы к тебе придут,
И глаз твой станет вернее,
И штык твой станет острее
За несколько этих минут.

И немец, бравший Варшаву,
Входивший маршем в Париж,
Погибнет в твоей России,
А ты в боях победишь!

— Вторую зиму мы воюем вместе.
Твои дела почетны и просты.
И меткий глаз твой всей стране известен.
Скажи, боец, откуда родом ты?

— Отец и дед охотниками были,
Вот почему и меткость есть в глазах.
Отец и дед пушного зверя били,
Я бью врага. Я снайпер. Я казах.

— Тебя я знаю по ночному бою,
И мне твои запомнились черты.
В атаке ты не дорожил собою.
Скажи, боец, откуда родом ты?

— Я в том бою оружием и честью
Лишь дорожил, как вольный человек.
Я сын садов ташкентского предместья.
Я хлопкороб. Я воин. Я узбек.

— А ты, орел, я знаю, что немало
Обрушил ты на немцев с высоты
Горячего разящего металла.
Скажи, герой, откуда родом ты?

— Таких, как я, в полку героев много,
И награжден страной не я один.
Военная Грузинская дорога
Ведет в мой дом, в Тбилиси. Я грузин,

— От верных залпов твоего расчета
Враги под землю лезли, как кроты.
Но не спасали их накаты дзотов.
Скажи, сержант, откуда родом ты?

— Я мщу врагам за дочку и за сына,
Расстрелянных у мирного плетня.
Я украинец. Ридна батькивщина
К орудию поставила меня.

— Ты воевал в лесах и на болотах,
Дороги строил, возводил мосты.
Тебе спасибо говорит пехота.
Скажи, сапер, откуда родом ты?

— Откуда я? Да, видно, издалече,
Из тех краев, где воевал Ермак.
Давай закурим, что ли, ради встречи,
По-плотницки. Я плотник, сибиряк.

— А ты, отец, хранишь, я знаю, дома
От прошлых войн солдатские кресты.
С какой реки, с Кубани или с Дона,
Скажи, солдат, откуда родом ты?

— Не угадал. Ни с Дона, ни с Кубани,
С Москвы-реки на фронт явился я.
Мы от земли — можайские крестьяне,
Там, стало быть, и родина моя.

Войди в блиндаж, пройди по батареям,
Везде они, бойцы моей страны.
Мы вместе спим и вместе воду греем
И друг для друга жизни не жалеем —
В одну семью Отчизной сплочены.

Здесь, на войне, мы рады каждой строчке
И каждой весточке из милых нам краев.
Дошедших писем мятые листочки
Нам дороги особо в дни боев.

Они хранят тепло родного дома,
Сопутствуя бойцу в его судьбе.
О, чувство зависти! Как нам оно знакомо,
Когда письмо приходит не тебе.

О, письма из дому! Мы носим их с собою,
Они напоминают нам в бою:
Будь беспощаднее с врагом на поле боя,
Чтоб враг не истребил твою семью!

Мы были в городе развалин и воронок
Разграбленного немцами жилья.
Я видел мальчика. Лет четырех ребенок.
Он был убит. И сына вспомнил я.

Мы были в городе. Как грозный знак проклятья,
Труп женщины лежал на мостовой.
Растерзанное ситцевое платье,
Застывшая рука над головой.

И я подумал: как же быть такому?
Быть может, кто-нибудь, как я, таких же лет,
Ждет от жены письма, письма из дому
От этой женщины. А писем нет и нет…

Мой верный друг, товарищ мой надежный!
Мы на войне. Идет жестокий бой
За каждый дом, за каждый столб дорожный,
За то, чтоб мы увиделись с тобой!

Вторые сутки город был в огне,
Нещадно день и ночь его бомбили.
Осталась в школе карта на стене —
Ушли ребята, снять ее забыли.

И сквозь окно врывался ветер к ней,
И зарево пожаров освещало
Просторы плоскогорий и морей,
Вершины гор Кавказа и Урала.

На третьи сутки, в предрассветный час,
По половицам тяжело ступая,
Вошел боец в пустой, холодный класс.
Он долгим взглядом воспаленных глаз
Смотрел на карту, что-то вспоминая.

Но вдруг, решив, он снял ее с гвоздей
И, вчетверо сложив, унес куда-то, —
Изображенье Родины своей
Спасая от захватчика-солдата.

Случилось это памятной зимой
В разрушенном, пылающем районе,
Когда бойцы под самою Москвой
В незыблемой стояли обороне.

Шел день за днем, как шел за боем бой,
И тот боец, что карту взял с собою,
Свою судьбу связал с ее судьбой,
Не расставаясь с ней на поле боя.

Когда же становились на привал,
Он, расстегнув крючки своей шинели,
В кругу друзей ту карту раскрывал,
И молча на нее бойцы смотрели.

И каждый узнавал свой край родной,
Искал свой дом: Казань, Рязань, Калугу,
Один — Баку, Алма-Ату — другой.
И так, склонившись над своей страной,
Хранить ее клялись они друг другу.

Родные очищая города,
Освобождая из-под ига села,
Солдат с боями вновь пришел туда,
Где карту он когда-то взял из школы.

И, на урок явившись как-то раз,
Один парнишка положил на парту
Откуда-то вернувшуюся в класс
Помятую, потрепанную карту.

Она осколком прорвана была
От города Орла до Приднепровья,
И пятнышко темнело у Орла.
Да! Было то красноармейской кровью.

И место ей нашли ученики,
Чтоб, каждый день с понятным нетерпеньем
Переставляя красные флажки,
Идти вперед на запад, в наступленье.

Не помню, право, точной даты,
Тому назад семнадцать лет
У вас в газете для солдата
Был напечатан мой портрет.

Я полагаю, что хранится
У вас архив минувших дней.
Но та газетная страница,
Поверьте слову, мне нужней!

Хочу, чтоб сын меня увидел
Красивым, молодым бойцом
И понял, что не бог обидел
Меня уродливым лицом.

Шел смертный бой за город Ельню,
Подбит в бою и окружен,
Я был случайно не смертельно
В горящем танке обожжен.

Не ради пенсионной книжки
Тот старый снимок нужен мне.
Я покажу его сынишке —
Девятилетнему парнишке —
Пусть знает правду о войне!

По большаку, правее полустанка,
Идти пять верст — деревня Хуторянка.
Спервоначалу были хутора,
Да разрослись. И стали год за годом
Дружнее жить, богаче быть народом —
Деревней стали. Сорок два двора.

Вокруг луга — есть чем кормить скотину.
Густы леса — орешник да малина.
Всего хватает: и грибов и дров.
Сойдешь под горку, тут тебе речушка,
А там, глядишь, другая деревушка,
Но в той уже поменее дворов…

Живет народ, других не обижая,
От урожая и до урожая,
От снега до засушливой поры.
И у соседей хлебушка не просит.
И в пору сеет. В пору сено косит.
И в пору чинит старые дворы.

И землю под озимые боронит,
Гуляет свадьбы, стариков хоронит,
И песни молодежные поет,
Читает вслух газетные страницы…
За тридевять земель Москва-столица,
И дальний поезд до нее везет…

В родной деревне, третья хата с краю,
Другой судьбы себе не выбирая,
Полвека честной жизни прожила
Хохлова Груша. В тихой Хуторянке
Прошла в труде крестьянском жизнь крестьянки,
И не приметишь, как она прошла.

Здесь в девках бегала, здесь в хороводах пела,
Здесь на гулянках парня присмотрела,
Вошла к нему хозяйкой в бедный дом.
Здесь называлась Грушею-солдаткой,
Здесь тосковала, плакала украдкой,
Здесь вынянчила четверых с трудом.

Она порой сама недоедала,
Чтоб только детям досыта хватало,
Чтоб сытыми вставали от стола.
Она с утра к соседям уходила,
Белье стирала и полы скоблила —
В чужих домах поденщину брала.

Она порой сама недосыпала,
Ложилась поздно и чуть свет вставала,
Чтоб только четверым хватало сна.
И выросли хорошие ребята,
И стала им тесна родная хата,
И узок двор, и улица тесна.

Последнего она благословила,
Домой пришла, на скобку дверь закрыла,
Не раздеваясь села в уголок.
Стучали к ней — она не открывала,
До поздней ночи молча горевала —
Все плакала, прижав к лицу платок.

Она с людьми тоской не поделилась.
Никто не видел, как она молилась
За четверых крестьянских сыновей,
Которых не вернуть теперь до дому,
Которым жить на свете по-иному —
Не в Хуторянке, а в России всей…

…Она хранила у себя в комоде
Из Ленинграда письма от Володи,
Из Сталинграда письма от Ильи,
Одесские открытки от Андрея
И весточки от Гриши с батареи
Из Севастополя. От всей семьи.

В июньский полдень в тесном сельсовете
По радио — еще не по газете, —
Когда она услышала: «Война!» —
Как будто бы по сердцу полоснули,
Как села, так и замерла на стуле, —
О сыновьях подумала она.

Пришла домой. Тиха пустая хата.
Наседка квохчет, просят есть цыплята,
Стучит в стекло — не вырвется — пчела.
Четыре мальчика! Четыре сына!
И в этот день еще одна морщина
У добрых материнских глаз легла.

…Косили хлеб. Она снопы вязала
Без устали. Ей все казалось мало!
Быстрее надо! Жаль, не те года!
И солнце жгло, и спину ей ломило,
И мать-крестьянка людям говорила:
«Там — сыновья. И хлеб идет туда».

А сыновья писали реже, реже,
Но штемпеля на письмах были те же:
Одесса, Севастополь, Сталинград
И Ленинград, где старший сын Володя,
Работая на Кировском заводе,
Варил ежи для нарвских баррикад.

Когда подолгу почты не бывало,
Мать старые конверты доставала,
Читала письма, и мечталось ей:
Нет на земле честнее и храбрее,
Нет на земле сильнее и добрее
Взращенных ею молодых парней.

Тревожные в газетах сводки были,
И люди об Одессе говорили,
Как говорят о самом дорогом.
Старушка мать — она за всем следила —
Шептала ночью: «Где же наша сила,
Чтоб мы могли расправиться с врагом?»

О, как она бессонными ночами
Хотела повидаться с сыновьями,
Пусть хоть разок, пусть, провожая в бой,
Сказать бойцу напутственное слово.
Она ведь ко всему теперь готова —
К любой беде и горести любой.

Но не могло ее воображенье
Представить город в грозном окруженье,
Фашистских танков черные ряды,
К чужой броне в крови прилипший колос.
Не слышала она Андрея голос:
«Я ранен… мама… пить… воды… воды».

Пришел конверт. Еще не открывала,
А сердце матери уже как будто знало…
В углу листка — армейская печать…
Настанет день, Одесса будет наша,
Но прежних строчек: «Добрый день, мамаша!» —
Ей никогда уже не получать…

…Глаза устали плакать — стали суше,
Со временем тоска и горе глуше.
Дров запасла — настали холода.
Шаль распустила — варежки связала,
Потом вторые, третьи… Мало, мало!
Побольше бы! Они нужны туда!

Все не было письма из Ленинграда.
И вдруг она услышала: «Блокада».
Тревожно побежала в сельсовет,
Секретаря знакомого спросила.
Тот пояснил… Опять душа заныла,
Что от Володи писем нет и нет.

Пекла ли хлеб, варила ли картошку,
Все думала: «Послать бы хоть немножко.
За тыщу верст сама бы понесла!»
И стыли щи, не тронутые за день:
Вся в думах о голодном Ленинграде,
Старуха мать обедать не могла.

Она была и днем и ночью с теми,
Кто день и ночь, всегда, в любое время,
Работал, защищая Ленинград,
И выполнял военные заданья
Ценой бессонницы, недоеданья —
Любой ценой, как люди говорят…

…Опять скворцы в скворечни прилетели,
И ожил лес под солнышком апреля,
И зашумели вербы у реки…
Из Севастополя прислал письмо Григорий:
«Воюем, мать, на суше — не на море.
Вот как у нас дерутся моряки!»

Она письмо от строчки и до строчки
Пять раз прочла, потом к соседской дочке
Зашла и попросила почитать.
Хоть сотню раз могла она прослушать,
Что пишет сын про море и про сушу
И про свое уменье воевать.

И вдруг за ней пришли из сельсовета.
В руках у председателя газета:
— Смотри-ка, мать, на снимок. Узнаешь? —
Взглянула только: «Сердце, бейся тише!
Он! Родненький! Недаром снился! Гриша!
Ну до чего стал на отца похож!»

Собрали митинг. Вызвали на сцену
Героя мать — Хохлову Аграфену.
Она к столу сторонкой подошла
И поклонилась. А когда сказали,
Что Гришеньке Звезду Героя дали, —
Заплакала. Что мать сказать могла?..

…Шла с ведрами однажды от колодца,
Подходит к дому — видит краснофлотца.
Дух захватило: Гриша у крыльца!
Подходит ближе, видит: нет, не Гриша —
В плечах поуже, ростом чуть повыше
И рыженький, веснушчатый с лица.

— Вы будете Хохлова Аграфена? —
И трубочку похлопал о колено.
— Я самая! Входи, сынок, сюда! —
Помог в сенях поднять на лавку ведра,
Сам смотрит так улыбчиво и бодро —
Так к матери не входят, коль беда.

А мать стоит, глядит на краснофлотца,
Самой спросить — язык не повернется,
Зачем и с чем заехал к ней моряк.
Сел краснофлотец: — Стало быть, мамаша,
Здесь ваша жизнь и все хозяйство ваше!
Как управляетесь одна? Живете как?

Мне командир такое дал заданье:
Заехать к вам и оказать вниманье,
А если что — помочь без лишних слов.
— Ты не томи, сынок! Откуда, милый?
И кто послал-то, господи помилуй?
— Герой Союза старшина Хохлов!

Как вымолвил, так с плеч гора свалилась,
Поправила платок, засуетилась:
— Такой-то гость! Да что же я сижу?
Вот горе-то! Живем не так богато —
В деревне нынче с водкой плоховато,
Чем угостить, ума не приложу!

Пьет краснофлотец чай за чашкой чашку;
Распарился, хоть впору снять тельняшку,
И, вспоминая жаркие деньки,
Рассказывает складно и толково.
И мать в рассказ свое вставляет слово:
— Вот как у нас дерутся моряки!

— Нас никакая сила не сломила.
Не описать, как людям трудно было,
А все дрались — посмотрим, кто кого!
К самим себе не знали мы пощады,
И Севастополь был таким, как надо.
Пришел приказ — оставили его…

— А Гриша где? — Теперь под Сталинградом,
В морской пехоте. — Значит, с братом рядом?
Там у меня еще сынок, Илья.
Тот в летчиках, он у меня крылатый.
Один — рабочий, три ушли в солдаты. —
Моряк в ответ: — Нормальная семья!

Она его накрыла одеялом,
Она ему тельняшку постирала,
Она ему лепешек напекла,
Крючок ослабший намертво пришила,
И за ворота утром проводила,
И у ворот, как сына, обняла…

…В правлении колхоза на рассвете
Толпились люди. Маленькие дети
У матерей кричали на руках.
Ребята, что постарше, не шумели,
Держась поближе к матерям, сидели
На сундучках, узлах и узелках…

Они доехали. А многие убиты —
По беженцам стреляли «мессершмитты»,
И «юнкерсы» бомбили поезда.
Они в пути тяжелом были долго,
За их спиной еще горела Волга,
Не знавшая такого никогда.

Теперь они в чужом селе, без крова.
Им нужен кров и ласковое слово.
И мать солдатская решила: «Я — одна…
Есть у меня картошка, есть и хата,
Возьму семью, где малые ребята,
У нас у всех одна беда — война».

Тут поднялась одна из многих женщин
С тремя детьми, один другого меньше,
Три мальчика. Один еще грудной.
— Как звать сынка-то? — Как отца, — Анисим.
Сам на войне, да нет полгода писем…
— Ну, забирай узлы, пойдем со мной!

И стали жить. И снова, как бывало,
Она пеленки детские стирала,
Опять повисла люлька на крюке…
Все это прожито, все в этой хате было,
Вот так она ребят своих растила,
Тоскуя о солдате-мужике.

* * *

В большой России, в маленьком селенье,
За сотни верст от фронта, в отдаленье,
Но ближе многих, может быть, к войне,
Седая мать по-своему воюет,
И по ночам о сыновьях тоскует,
И молится за них наедине.

Когда Москва вещает нам: «Вниманье!
В последний час… » — и затаив дыханье
Мы слушаем про славные бои
И про героев грозного сраженья, —
Тебя мы вспоминаем с уваженьем,
Седая мать. То — сыновья твои!

Они идут дорогой наступленья
В измученные немцами селенья,
Они освобождают города
И на руки детишек поднимают;
Как сыновей, их бабы обнимают.
Ты можешь, мать, сынами быть горда!

И если иногда ты заскучаешь,
Что писем вот опять не получаешь,
И загрустишь, и дни начнешь считать,
Душой болеть — опять Илья не пишет,
Молчит Володя, нет вестей от Гриши,
Ты не грусти. Они напишут, мать!

В синем море на просторе
Ходят волны круглый год.

День и ночь, с волнами споря,
Шел советский пароход.
Капитан — старик усатый,
Молодые моряки…
В темном трюме груз богатый:
Бочки, ящики, тюки.

Пароход винтами крутит
Далеко от берегов.
В чистой маленькой каюте
Едет Миша Корольков.

Миша слушает, не спит:
Это — палуба скрипит,
Это — сильные машины
С непогодой спор ведут.

Проводила мама сына:
Мама — там,
А Миша — тут.

Мама ночи не спала:
Шила, штопала, пекла.
Собрала и уложила,
Ничего не позабыла.
И на пристань привела
И сказала: — Вот сынишка.
Довезите. Добрый путь! —
Капитан сказал: — Парнишку
Довезем уж как-нибудь! —

Мама вынула платок:
— До свидания, сынок! —
Пароход увозит Мишу
В славный порт Владивосток.

В небе ветер гонит тучи,
В небе — молния и гром.
С каждым часом волны круче:
Вот одна идет, как дом,
А за ней уже другая
Из морских глубин встает,
Как игрушку, поднимая,
Как игрушку, опуская
Настоящий пароход.

И по палубе широкой
Не пройти, не проползти —
Там волной, как дом, высокой
Все смывается с пути.
И в столовой и в гостиной
Перекошены картины.
Чай не держится в стакане,
И обед не лезет в рот.

Где-то в Тихом океане
Так и носит пароход.

Миша слушает, не спит:
Это — палуба скрипит,
Что-то стонет под ногами,
Что-то воет, как в трубе.
Миша думает о маме
И немножко о себе.

Мише кажется, как будто
Ходят стены, ходит пол.
Дверь открылась, и в каюту
С фонарем моряк вошел,
Одеяло сдернул с Миши:
— Одевайся и не трусь! —
Отвечает Миша: — Слышу.
Одеваюсь, не боюсь!

Вот как будто все готово,
Красный галстук лег на грудь.
Капитан сказал сурово:
— Застегнуться не забудь!

Миша думает: «Беда!
Пропадем! Кругом вода!»
Капитан сказал: — Спокойно!
Все в порядке. Ерунда!
Мы нигде не пропадали,
Хуже в штормы попадали!

* * *

С каждым часом волны ниже,
Ветер тише, дальше гром.

С каждым часом берег ближе,
Различаемый с трудом.
Над притихшею водой
Светит месяц молодой.

Капитан, как видно, очень
Чем-то важным озабочен.

Капитан стоит с биноклем
И тревожно вдаль глядит…
Все устали, все промокли.
Что-то будет впереди?

Мише сразу стало страшно:
Здесь японская вода,
Здесь чужие, здесь не наши
Люди, горы, города.

«Мы спаслись от непогоды,
Мы вошли в чужие воды,
Мы должны к земле пристать,
У земли на якорь стать.
Неужели в эту ночь
Нам откажутся помочь?»

На торговом пароходе
Над кормой советский флаг.
Пароход в залив заходит.
Где-то слышен лай собак.

На советском пароходе
Под ружьем чужой отряд.
По каютам люди ходят,
По-японски говорят.

В трюме, щелкая замками,
Отпирают сундуки.
Там японскими штыками
Рвут советские тюки,
Бочки, ящики вскрывают,
Документы проверяют.

Весь, как сморщенная слива,
И на все на свете зол,
Сам полковник Мурасива
Составляет протокол.
Моряки стоят суровы
Перед новою бедой.

Рядом с Мишей Корольковым
Капитан — старик седой.
Мурасива губы вытер,
Подбородок почесал.
— Здесь по-русски подпишите!

Капитан
Не подписал…

Миша слушает, молчит,
Сердце Мишино стучит.

Под тужуркою у Миши
Красный галстук на груди.
Сердце, тише, тише, тише…
Что-то будет впереди?

Вот его к столу подводят,
И уже издалека
Мурасива глаз не сводит
С пионерского значка.

— Что за птица?
— Я — отличник.
— Что такое? Кто отец?
— На заставе пограничник,
Красной Армии боец!

Два жандарма пошатнулись,
Два других переглянулись,
Мурасива побелел,
Встал со стула, снова сел.

— Снять с него проклятый галстук!
Руки за спину ему! —
Пионер не испугался:
— Красный галстук не сниму!

Два жандарма пошатнулись,
Два других переглянулись.
Мурасива приподнялся,
Спотыкнулся сгоряча.
И сорвали с Миши галстук
Два жандарма-силача.

В облаках чужое солнце.
За тюрьмой сады цветут.
Два солдата — два японца —
Мишу по двору ведут.

Скрип ступенек. Лязг затворов.
Визг несмазанной петли.
Провели по коридору,
Молча в комнату ввели,
По команде подтянулись,
Повернулись, вышли вон…

Офицер сидит на стуле.
Справа, слева — телефон.

Он сидит, похож на краба,
Полицейский чин из штаба,
И за стеклами очков
Что-то вроде червячков.

Он встает навстречу Мише
(Даже Миша ростом выше):
— Здравствуй, Миша Корольков
Из страны большевиков!

Смотрит хитрыми глазами.
За стеной солдаты ждут.
Миша вспомнил вдруг о маме:
Мама — там,
А Миша — тут.

Там — родные лес и горы,
Над поселком воздух чист.
Здесь — опущенные шторы
И стоит живой фашист.

Офицер подходит к Мише,
Прямо в ухо Мише дышит:

— Если будем мы друзьями,
Если будешь молодцом,
Ты опять вернешься к маме,
Снова встретишься с отцом…

Начинается допрос.
Миша слушает вопрос:
— Ты живешь на Сахалине,
На советской половине.

Сколько вас, учеников, —
Следопытов и стрелков?
— Шестью восемь — сорок восемь,
Пятью девять — сорок пять…
Умножаем, переносим —
Невозможно сосчитать!

Офицер подходит к Мише,
Стиснув зубы. Миша слышит:

— За хорошие ответы
В правом ящике стола
Приготовлены конфеты,
Шоколад и пастила.
За такие же, как эти,
Принесут ремни и плети!

Продолжается допрос,
Миша слушает вопрос:

— Если каждый пионер
Кончит школу, например,
Кем захочет мальчик быть? —
Миша быстро отвечает:
— В Красной Армии служить!

— Если ночью месяц в тучах
И дороги не найти,
По какой тропинке лучше
Нам к заставе подойти?
Ты расскажешь — мы запишем.
Нас не слышат — мы вдвоем.

И тогда ответил Миша:
— Мы своих не выдаем!

Офицер зовет солдат,
Сам съедает шоколад.

— Мы под розгами заставим
Пионера дать ответ!
— Не скажу пути к заставе!
Нет! Нет! Нет!

* * *

Крысы возятся в соломе,
Дверь какая-то скрипит.
Далеко в знакомом доме
Мама бедная не спит.

На далеком Сахалине
Мама думает о сыне:
«Где он? Что с ним? Отчего
Нету писем от него?»

Рыбаки выходят в море,
Ветер гонит рыбаков,
На посту стоит в дозоре
Пограничник Корольков.

Звезды ярче. Месяц выше.
Папа думает о Мише:
«Где он? Что с ним? Почему
Не приехал сын к нему?»

В этот час по коридору
Мишу за руки вели.
Глухо щелкнули затворы.
Мишу бросили. Ушли.

Сухо в грязном кувшине:
Нет ни капельки на дне.
В паутине дверь и стены,
Под ногами пол, как лед…
«Кто спасет меня из плена?
Кто домой меня вернет?»

* * *

Отдыхают мостовые,
И трамваи не звенят.
Тихой ночью постовые
Наш ночной покой хранят.

Под Москвой, у самолетов,
На посту стоит боец.
Вот кремлевские ворота,
За воротами — дворец.

На столе вода в графине,
Лампы светлые горят.
О далеком Сахалине
Здесь сегодня говорят.

О советском пароходе,
О команде моряков
И о том, что на свободе
Будет Миша Корольков.

Не случится с ним несчастья,
Пионер домой придет:
На глазах Советской власти
Человек не пропадет!

Дует ветер, сушит сети
На песчаном берегу.
Дровосеки на рассвете
Пробиваются в тайгу.

Чайки носятся над пеной
Голубых соленых вод.
Возвращается из плена
Наш советский пароход.

В чисто убранной каюте
Тихо тикают часы.
Пароход винтами крутит.
Капитан за чаем шутит,
Улыбается в усы.
Боцман шуткой отвечает,
Боцман радио включает…

Миша думает: «Живу!
И на Родину плыву!»
Сердце, тише, тише, тише…
Миша слушает Москву.

С каждым часом ближе, ближе
Славный порт Владивосток.
Там прибой волнами лижет
Золотой морской песок.

Оттопыривая губы,
В трубы дуют трубачи.
В золотых от солнца трубах
Отражаются лучи.

Город флагами украшен —
Моряки вернулись наши.
Прямо в порт валит народ
Посмотреть на пароход.

Все в порядке. Все здоровы.
Все приехали домой!
Рядом с Мишей Корольковым
Капитан стоит седой.

Миша сходит вниз по трапу,
Видит маму, видит папу.

Миша видит: мама плачет,
Не стесняясь никого.
Миша знает: это значит —
Мама рада за него.

Вид у папы боевой:
Сразу видно — часовой!

А кругом — родные горы,
Сопки, реки и поля.
Здравствуй, наш советский город
И советская земля!

Трава умоется росой,
И прокричит петух,
Встает голодный и босой
Батрацкий сын — пастух.
Дудит в рожок и гонит скот:
Коров, быков, овец.

Михась на свете так живет,
Как жил его отец.

Богат лесами тихий край:
Береза, ель, дубы.
Нагнись в лесу и собирай
Бруснику да грибы.

Но если по грибы пойдешь
И наберешь на грош,
То лучше попадись волкам,
Чем панским лесникам.

Но если забредешь на пруд,
Поймаешь окунька,
Тебе и уши надерут
И отобьют бока.

Грибов не трогает Михась,
Не ловит окуней:
Всему хозяин — пан и князь,
Нет никого сильней!
На всех лугах — его трава,
Во всех лесах — его дрова,
Вся дичь в лесу и на полях,
Река, и мост, и пыльный шлях —
Все, все принадлежит ему,
И только одному!

Он держит всех в своих руках:
Михась у князя в батраках,
И брат, и дядя Михася,
Деревня вся, и волость вся.
И он всегда бывает прав,
Когда берет налог и штраф.

А дом на княжеском дворе
Стоит, как крепость, на горе…

Под вечер гнал коров Михась.
Месило стадо грязь.
И вдруг, откуда ни возьмись,
Верхом навстречу князь!

Михась от страха в землю врос,
С кнутом в руке застыл.
Очнулся — стадо разбрелось,
А князя след простыл.

И ночь прошла.
Встречая день,
Опять пропел петух.
Но в эту ночь до деревень
Дошел надежный слух
О том, что от своей вины
Бегут везде паны:
Один верхом, другой пешком,
Оставив замок, бросив дом,
Что в эту ночь была стрельба
У пограничного столба.

Вошли в бедняцкое село
Советские полки,
И с моста в гору тяжело
Вползли броневики.
И вся деревня собралась —
Пришли со всех концов.
В худых лаптях стоит Михась
И смотрит на бойцов.

Вот руку поднял командир
И крикнул: — Земляки!
Вам не войну несут, а мир
Советские полки!
Солдат не дрался против нас,
Солдат домой идет сейчас,
И нам не враг солдат-поляк,
Солдат — батрак, бедняк!

Я вижу поле, лес и луг,
На пастбищах стада.
Владейте всем, что есть вокруг,
Навечно, навсегда!

В лугах — народная трава,
В лесах — народные дрова,
Народный хлеб шумит в полях,
К нему ведет народный шлях.
И вашу власть ни пан, ни князь
Назад не отберет!

И тут решается Михась,
Он открывает рот:
— А Ленин с вами, пан солдат?
Скажите, пан солдат?

Спросил. И люди молча вдруг
Еще тесней сплотились в круг.
— Он с нами! Здесь! — сказал танкист.
Он всюду, где народ!

И ветер взял газетный лист
И дунул в разворот.
И ветер «Правду» развернул,
И Ленин руку протянул!

Эту быль пишу я детям…

* * *

Летней ночью, на рассвете,
Гитлер дал войскам приказ
И послал солдат немецких
Против всех людей советских —
Это значит — против нас.

Он хотел людей свободных
Превратить в рабов голодных,
Навсегда лишить всего.
А упорных и восставших,
На колени не упавших,
Истребить до одного!

Он велел, чтоб разгромили,
Растоптали и сожгли
Все, что дружно мы хранили,
Пуще глаза берегли,
Чтобы мы нужду терпели,
Наших песен петь не смели
Возле дома своего,
Чтобы было все для немцев,
Для фашистов-иноземцев,
А для русских и для прочих,
Для крестьян и для рабочих —
Ничего!

«Нет! — сказали мы фашистам, —
Не потерпит наш народ,
Чтобы русский хлеб душистый
Назывался словом «брот».

Мы живем в стране Советской,
Признаем язык немецкий,
Итальянский, датский, шведский
И турецкий признаем,
И английский, и французский,
Но в родном краю по-русски
Пишем, думаем, поем.

Мы тогда лишь вольно дышим,
Если речь родную слышим,
Речь на русском языке,
И в своей столице древней,
И в поселке, и в деревне,
И от дома вдалеке.

Где найдется в мире сила,
Чтобы нас она сломила,
Под ярмом согнула нас
В тех краях, где в дни победы
Наши прадеды и деды
Пировали столько раз?»

И от моря и до моря
Поднялись большевики,
И от моря и до моря
Встали русские полки.
Встали, с русскими едины,
Белорусы, латыши,
Люди вольной Украины,
И армяне, и грузины,
Молдаване, чуваши —

Все советские народы
Против общего врага,
Все, кому мила свобода
И Россия дорога!

И, когда Россия встала
В этот трудный грозный час,
«Все — на фронт!» — Москва сказала.
«Все дадим!» — сказал Кузбасс.

«Никогда, — сказали горы, —
Не бывал Урал в долгу!» —
«Хватит нефти для моторов,
Помогу!» — сказал Баку.

«Я богатствами владею,
Их не счесть, хоть век считай!
Ничего не пожалею!» —
Так откликнулся Алтай.

«Мы оставшихся без крова
В дом к себе принять готовы,
Будет кров сиротам дан!» —
Обездоленных встречая,
Казахстану отвечая,
Поклялся Узбекистан.

«Будет каждый верный воин
И накормлен и напоен,
Всей страной обут, одет». —
«Все — на фронт!» — Москва
сказала.
«Все! — страна ей отвечала. —
Все — для будущих побед!»

* * *

Дни бежали и недели,
Шел войне не первый год.
Показал себя на деле
Богатырский наш народ.

Не расскажешь даже в сказке,
Ни словами, ни пером,
Как с врагов летели каски
Под Москвой и под Орлом.

Как, на запад наступая,
Бились красные бойцы —
Наша армия родная,
Наши братья и отцы.

Как сражались партизаны. —
Ими Родина горда!
Как залечивают раны
Боевые города.

Не опишешь в этой были
Всех боев, какие были.
Немцев били там и тут,
Как побили — так салют!

Из Москвы салюты эти
Были слышны всем на свете,
Слышал их и друг и враг.
Раз салют, то значит это —
Над какой-то крышей где-то
Снова взвился красный флаг.

Посмотри по школьной карте,
Где мы были в феврале?
Сколько верст прошли мы в марте
По родной своей земле?

Здесь в апреле мы стояли,
Здесь войска встречали май,
Тут мы столько пленных взяли,
Что попробуй подсчитай!

Слава нашим генералам,
Слава нашим адмиралам
И солдатам рядовым —
Пешим, плавающим, конным,
В жарких битвах закаленным!
Слава павшим и живым,
От души спасибо им!

Не забудем тех героев,
Что лежат в земле сырой,
Жизнь отдав на поле боя
За народ — за нас с тобой.

* * *

Где бы мы врага ни били,
Где бы враг ни отступал,
Вспоминал всегда о тыле
Наш солдат и генерал:

«Да!
Нельзя добить фашистов
И очистить мир от них
Без московских трактористов,
Без ивановских ткачих,
Без того, кто днем и ночью
В шахтах уголь достает,
Сеет хлеб, снаряды точит,
Плавит сталь, броню кует».

Не расскажешь в этой были
Всех чудес о нашем тыле,
Видно, времечко придет,
И о тружениках честных,
Знаменитых, неизвестных
Сложит песни наш народ.

Без ружья и без гранаты
И от фронта в стороне
Эти люди, как солдаты,
Тоже были на войне.

Никогда мы не забудем
Их геройские дела.
Честь и слава этим людям
И великая хвала!

* * *

Друг за дружкой, пешим строем,
По камням и по траве
Гонят пленных под конвоем,
Гонят к матушке Москве.

Их не десять и не двадцать,
Их не двести пятьдесят —
Может армия набраться
Офицеров и солдат.

Облаками пыль клубится
Над дорогой фронтовой…
Что невесело вам, фрицы?
Что поникли головой?

Вы не ждали, не гадали
Ни во сне, ни наяву —
Только так, как мы сказали,
Попадете вы в Москву.

Мимо вас везут трофеи
В наши русские музеи,
Чтобы людям показать,
Чем вы нас хотели взять.

А навстречу мчат машины
Наших доблестных полков.
— Далеко ли до Берлина? —
Вам кричат с грузовиков.

Облаками пыль клубится…
По дорогам, там и тут,
Душегубы и убийцы
Под конвоем в плен идут…

Пыль… Пыль… Пыль… Пыль…

Продолжаю детям быль!

Под победный грохот пушек
В грозовые эти дни
В море, в небе и на суше
Мы сражались не одни.

Руки жал бойцам английским
Русской армии солдат,
А далекий Сан-Франциско
Оказался так же близко,
Как Москва и Ленинград.

С нами рядом, с нами вместе,
Как поток, ломая лед,
Ради вольности и чести
И святой народной мести
За народом встал народ.

— Мы, — сказали югославы, —
Не уступим нашей славы!
Нам под игом не бывать! —
И словаки заявили:
— Нашу волю задавили!
Как же нам не воевать! —
Откололись от Берлина
Итальянцы и румыны:
— Хватит драться за Берлин! —
Неохота и болгарам
Погибать за немца даром:
— Пусть ко дну идет один!

Будет жить француз в Париже,
В Праге — чех, в Афинах — грек.
Не обижен, не унижен
Будет гордый человек!

Города вздохнут свободно —
Ни налетов, ни тревог!
Поезжай куда угодно
По любой из всех дорог!..

* * *

Спать легли однажды дети —
Окна все затемнены,
А проснулись на рассвете —
В окнах свет и нет войны!

Можно больше не прощаться,
И на фронт не провожать,
И налетов не бояться,
И ночных тревог не ждать.

Отменили затемненье,
И теперь на много лет
Людям только для леченья
Будет нужен синий свет.

Люди празднуют Победу!
Весть летит во все концы:
С фронта едут, едут, едут
Наши братья и отцы!

На груди у всех медали,
А у многих — ордена.
Где они не побывали
И в какие только дали
Не бросала их война!

Не расскажешь в этой были,
Что за жизнь они вели:
Как они в Карпатах стыли,
Где рекой, где морем плыли,
Как в восьми столицах жили,
Сколько стран пешком прошли.

Как на улицах Берлина
В час боев нашли рейхстаг,
Как над ним два верных сына —
Русский сын и сын грузина —
Водрузили красный флаг.

От Берлина до Амура,
А потом до Порт-Артура,
Что лежит у теплых вод,
Побывали на Хингане,
Что всегда стоит в тумане,
И на Тихом океане
Свой закончили поход.

Говорит сосед соседу:
— Как домой к себе приеду,
Сразу в школу загляну
И колхозных ребятишек —
Танек, Манек, Федек, Гришек —
Я опять учить начну!

— Ну, а я домой приеду, —
Говорит сосед соседу, —
После фронта отдохну,
Поношу еще с недельку
Гимнастерку и шинельку,
Строить в городе начну,
Что разрушено в войну!

— А по мне колхоз скучает, —
Третий с полки отвечает, —
Мой колхоз под Костромой.
Еду я восьмые сутки
Да считаю все минутки —
Скоро, скоро ли домой!

День и ночь бегут вагоны,
По шоссе идут колонны
Фронтовых грузовиков,
И поют аккордеоны
О делах фронтовиков…

* * *

Не опишешь в этой были
(Не поможет даже стих!),
Как горды солдаты были,
Что народ встречает их,
Их — защитников своих!

И смешались на платформах
С шумной радостной толпой:
Сыновья в военных формах,
И мужья в военных формах,
И отцы в военных формах,
Что с войны пришли домой.

Здравствуй, воин-победитель,
Мой товарищ, друг и брат,
Мой защитник, мой спаситель —
Красной Армии солдат!

Всю войну в любом селенье,
В каждом доме и в избе
Люди думали с волненьем,
Вспоминали с восхищеньем
И с любовью о тебе.

И везде тобой гордились,
И нельзя найти семьи,
Дома нет, где б не хранились
Фотографии твои:

В скромных рамках над постелью,
На комоде, на стене,
Где ты снят в своей шинели,
Пешим снят иль на коне,

Снят один ли, с экипажем
В обстановке боевой —
Офицер ты или, скажем,
Пехотинец рядовой.

Наконец-то в час желанный
Нашей сбывшейся мечты —
В час победы долгожданной
В отчий дом вернулся ты!

Но еще таких не мало
Офицеров и солдат,
Смерть которых миновала,
Но задел в бою снаряд.

Если встретишь ты такого,
Молодого, но седого,
Ветерана боевого
(Знак раненья на груди),
Окажи ему услугу,
Помоги ему, как другу,
Равнодушно не пройди!..

* * *

За дела берутся смело
Молодцы-фронтовики,
И в стране любое дело
Им сподручно, им с руки!

Нужно всех советских граждан
Накормить, одеть, обуть,
Чтобы был доволен каждый
От души, не как-нибудь!

Если раньше «самоходки»
Поставлял иной завод,
То сегодня сковородки
Запустил на полный ход.

И бегут платформы с лесом,
Там — с рудой, а там — с углем,
От Донбасса к Днепрогэсу
Ночь за ночью, день за днем.

Да! У нас одна забота
И мечта у всех одна,
Чтобы к солнечным высотам
Поднялась опять страна —
Сильной, славной и могучей
От столицы до села,
Много краше, много лучше,
Чем когда-нибудь была.

Дни сражений миновали,
Мы неплохо воевали —
Как солдаты, выполняли
Нашей Родины приказ.
И сегодня, в мирный час,
Дорогая мать-Отчизна,
Положись опять на нас!

* * *

Всем, что Родина имеет,
Сообща народ владеет,
Счет ведет полям, лесам,
Нивам, пастбищам и водам,
Шахтам, копям и заводам
И в пример другим народам
Управляет ими сам!

И у нас стоят у власти
Не помещик, не банкир,
А простой рабочий — мастер
И колхозный бригадир.
Выбираемый народом
Наш советский депутат
Не дворянским знатен родом
И не золотом богат.

Он богат своей свободой
И сознанием того,
Что от имени народа
Он вершит судьбу его!

Он богат своей любовью
К той земле, что в грозный час,
Окропив своею кровью,
Он, как мать родную, спас.

Соберутся две палаты,
Сядут рядом депутаты:
Белорус и армянин,
Украинец, молдаванин,
Осетин, казах, татарин,
И эстонец, и грузин —
Все народы, как один!

Их не мало соберется,
Сыновей и дочерей:
И солдат, и полководцев,
И других богатырей!..

С нашей партией любимой
Мы нигде не разделимы.
За народ стоит она,
С нею Родина сильна.

Кто сегодня неизвестен,
Но бесстрашен, смел и честен,
Тот, кто любит свой народ
И за партией идет,
Кто хоть что-то делать может,
Тот стране своей поможет
В том краю, где он живет!

Так поможем нашей власти
В городах и на селе
Добывать народу счастье
На родной своей земле!

Испанский мальчишка
В Испании жил.
Отец у мальчишки
На флоте служил.
Он был моряком
На большом корабле,
И песни он пел
О Советской земле.

Мальчишка с друзьями
На улице рос,
Был честен и голоден,
Весел и бос.
И не было в городе
Ни у кого
Так много товарищей,
Как у него…

Однажды вернулся
Моряк с корабля
И сыну сказал:
— Это наша земля!
На ней виноградники
И города…
Фашистам не видеть ее
Никогда!

И сын, как товарищ,
Отца провожал
И руку ему,
Как товарищ, пожал.
— На севере бой!..
И на западе бой!..
Отец, ты возьми меня лучше
С собой!
И, если винтовку
Ты выронишь вдруг,
Винтовку поднимет
Твой сын и твой друг!..

Тяжелые танки
По пастбищам шли,
Снаряды врагов
Виноградники жгли.
И лопались бомбы
С фашистским значком,
С предательским, черным
Значком-паучком…

В Москву из Бильбао
Неделю назад
Приехал
Пятнадцатилетний солдат,
Чтоб в лагере с нами
Учиться и жить.
Ребята, мы будем
С испанцем дружить!

Мой сын! Послушай мой рассказ
О нашей Родине, о нас,
О тех, кто много лет назад,
Подняв Москву и Петроград,
Под красным знаменем в бою
Свободу отстоял свою
И отдал молодость борьбе,
Чтоб хорошо жилось тебе!

Ты ходишь в школу, в третий класс,
Как тысячи детей.
Немало школьников у нас,
И каждый — грамотей!

А раньше, много лет назад,
Страною правил царь.
И были не у всех ребят
Тетрадки и букварь.

Учились дети богачей:
Сынки купцов, дворян.
Не много в школы шло детей
Рабочих и крестьян.

Из года в год мужик пахал,
И сеял, и молол,
А хлеб мужицкий попадал
К помещику на стол.

Трудился из последних сил,
Недоедал бедняк,
А барин досыта кормил…
Охотничьих собак.

На сотни верст — леса, паля,
Равнины и луга,
А все — помещичья земля,
Где ни ступи нога!

В лугах — господская трава,
В лесах — господские дрова,
На всем лежит запрет.
А барин знай себе живет
На свой помещичий доход,
И сладко ест, и сладко пьет —
Ему и горя нет!

А в городах из года в год,
До гроба, весь свой век,
Работал также на господ
Рабочий человек.

Стоит рабочий у станка,
У доменной печи,
Стоит столяр у верстака —
Работай и молчи!

А если станет невтерпеж,
В сердцах сожмешь кулак,
Прибавки требовать пойдешь,
Поднимешь красный флаг —
Жандармы схватят, изобьют,
Узнаешь, где острог
И как колодники поют,
Когда их путь далек…

Но были люди на земле,
Что думали о тех,
Кому живется в кабале
На свете хуже всех.

Они бежали из тюрьмы,
Чтоб свой народ вести,
Чтоб вековое царство тьмы
С лица земли смести.

Они хотели, чтоб народ
Был сыт, обут, одет
И не работал на господ,
Как было сотни лет.

Чтоб и свободна и сильна,
Среди соседей-стран,
Стояла первая страна
Рабочих и крестьян!

Ничто — ни ссылка, ни острог,
Ни тяжкий гнет оков, —
Никто не мог — ни царь, ни бог —
Сломить большевиков!

И тот, кто жизнь в борьбе провел,
Кто испытал нужду,
На штурм дворцов народ повел
В семнадцатом году.

Все то, что грезится другим,
У нас в стране сбылось,
И это нам с тобой самим
Увидеть довелось.

Ты посмотри по сторонам.
Все это — наше, это — нам:
И горы, и луга…
На сотни верст — леса, поля,
И все — народная земля,
Где ни ступи нога!

Цветут сады не для господ —
Они для нас цветут!
И во дворце не граф живет,
А школьники живут.

И из мешков зерно бежит
Не в закрома купцу.
И Днепрогэс принадлежит
Не частному лицу.

Мы сеем хлеб, броню куем,
Мы в шахтах уголь достаем,
В дома проводим газ,
И этот уголь, эта рожь,
И газ, и дом, где ты живешь,
И все вокруг — для нас!

Все то, что делает завод,
Все то, что фабрика дает,
Чем Родина горда,
Чем мы сильны на страх врагам,
Все это — наше, это — нам
Навечно! Навсегда!

Смотри, шагает генерал!
Служить народу рад,
Он возле Смольного стоял,
Вернувшись с баррикад.

Он был юнцом в тот грозный час,
Он был безус, но смел,
И революции приказ
Он выполнить сумел.

Смотри, выходит из ворот
Московского Кремля,
По Красной площади идет
Знакомая моя.

Она профессор, депутат
От города Орла,
Где раньше, много лет назад,
Кухаркою была.

Смотри, три школьника идут!
Их летом ждет Артек.
Один — латыш, другой — якут,
А третий друг — узбек.

Они равны, они дружны,
У них один отряд.
Сражались рядом в дни войны
Отцы троих ребят.

Великий Ленин наш народ
В одну семью сплотил.
И наш народ теперь не тот,
Каким он раньше был!

Не сосчитать всех гроз, всех бед,
Что мы перенесли,
Но день за днем мы столько лет
Боролись и росли.

В пустынях строил города
Советский человек;
Ему послушная, вода
Меняла русла рек.

В труде не покладая рук
Он чудеса творил.
А сколько он постиг наук!
А сколько тайн открыл!

Он превращал руду в металл
Для славных, честных дел.
Свой труд, свой дом он защищал
И защитить сумел.

И в битвах не было преград,
Которых бы не брал
Советской Армии солдат,
Советский генерал!

Живи, учись, гордись, мой сын,
Что ты советский гражданин,
И, в жизни выбрав путь,
Везде: в сраженьях и в труде,
Всегда: и в счастье и в беде,
Отчизне верен будь!

Не забывай, что ты рожден,
Товарищ молодой,
Под сенью ленинских знамен,
Под красною звездой.

Нас наша Партия ведет,
И с ней народ един,
Советской Родины народ —
Могучий исполин.

Мы далеко вперед глядим,
Мы видим цель свою,
И то, что мы создать хотим,
Мы общей волей создадим
В своем родном краю!

Умирал в больнице клоун,
Старый клоун цирковой.
На обманчивых уколах
Он держался чуть живой.

Знали няньки, сестры знали,
Знали мудрые врачи:
Положенье безнадежно,
Хоть лечи, хоть не лечи!

И, судьбой приговоренный,
Сам артист, конечно, знал,
Что теперь уже бессилен
Медицинский персонал.

Навестить его в палату
Приходили циркачи:
Акробаты и жонглеры,
Прыгуны и силачи.

Приходили, улыбались,
Лишь бы только правду скрыть.
О житье-бытье негромко
Начинали говорить.

Он встречал собратьев шуткой,
Старой байкой ободрял —
Не смешную клоунаду
Перед ними он играл.

И в последнее мгновенье,
В скорбный миг прощальный свой,
Он в глазах друзей увидел
Свет арены цирковой.

Сосна скрипела на ветру:
«Пом-рру… Пом-рру… Пом-рру… Пом-рру…»
А человек, что рядом был,
Вдруг взял и елочку срубил.
Сосна, что смерти так ждала,
Ужасно мнительной была!

«Отец! Мы здесь живем в Крыму,
Покорны слову твоему,
Но мы хотим пойти туда… » —
«Куда?» —
«На Карадаг встречать рассвет».

«Нет!»

«Отец! Ты видишь склоны гор,
Там хорошо разжечь костер,
Он будет сверху виден всем…»

«Зачем?»

«Отец! Отец! Ты обещал,
Что мы увидим перевал,
Ты говорил, что мы пойдем…»

«Потом!»

«Отец! Есть бухта за горой,
Такой на свете нет второй.
И нас в поход зовут друзья…»

«Нельзя!»

«Отец! Отец! Скажи, когда
Ты нам ответишь словом «да»,
И что нам делать наконец,
Скажи, отец!»

«Вы — дети! Вы должны меня
Не раздражать в теченье дня…
И понимать, в конце концов,
Что я похож на всех отцов!»

«Отец! Ты прав. Все это так.
Но мы идем на Карадаг,
Твоим советам вопреки…»

«Да как вы смеете, щенки?!
Л тоже многого хочу
И в мыслях далеко лечу,
Но часто слышу я в ответ:
«Зачем?», «Потом!», «Не надо». «Нет».
А впрочем… Ладно, не беда,
Валяйте, братцы!» —
«Можно?» —
«Да!»

На вечерней зорьке
Уточку убили,
Уточку убили —
Метко подстрелили:
Лишь одна дробинка
В сердце ей попала —
За кустом в болото
Уточка упала.

Как она упала —
Клювом в воду ткнулась,
Так она лежала,
Не пошевельнулась,
И ее по ветру
Отнесло в осоку.
Не нырять ей больше,
Не летать высоко.

Не нашел охотник
Уточки убитой,
За кустом болотным
Камышами скрытой,
Не достал добычи,
Зря искал, бранился…
Долго над болотом
Селезень кружился…

Как-то ночью к телефону
Цапля вызвала Ворону:
— Срочно вышлите врача
Для залетного Грача!

— Кр-ра! — ответила Ворона. —
Грач не нашего района.
Обратитесь в тот район,
Где сейчас прописан он.

— Повторяю: он залетный!
Мимолетный! Перелетный!
Поломал себе крыло!
Нужен врач!.. Алло!.. Алло!..

Отошла от телефона
Равнодушная Ворона:
«Чей-то Грач сломал крыло?
Очень жаль. Не повезло!»