Стихи Александра Межирова

Контакты прерваны. РазрушеныКоммуникации мои.Забиты наглухо отдушины —Соседства нет и нет семьи. Мир с городами населенными,Веспасианов Колизей,Выключенными телефонамиСпасающийся от друзей.

Всё круче возраст забирает,Блажными мыслями беднейОт года к году забавляет.Но и на самом склоне дней И, при таком солидном стаже,Когда одуматься пора,Всё для меня игра и дажеТо, что и вовсе не игра. И, даже крадучись по краю,В невозвращенца, в беглецаИ в эмиграцию играю.И доиграю до конца.

Может родина сына обидетьИли даже камнями побить.Можно родину возненавидеть —Невозможно её разлюбить.

Дитя прекрасно. Ясно это?Оно — совсем не то, что мы.Все мы — из света и из тьмы.Дитя — из одного лишь света.Оно, бессмысленно светя,Как благо, не имеет цели.Так что не трогайте дитя,Обожествляйте с колыбели.

От зноя и от пыли,от ветра и водытерраску застеклилина разные лады.Цвела моя терраска.Для каждого стеклаособенная краскаподобрана была.С терраски застеклённойиз пёстрого окнамне жизнь видна зелёнойи розовой видна.Оранжевой, лиловойи розовой опять,и розовое словомне хочется сказать.Стекляшками на частиразъято бытиё,и розовые страсти –призвание моё.Нет ни зимы, ни лета,ни ночи нет, ни дня,и розового цветарумянец у меня.Не ведаю, какаяпогода наяву,от жизни отвыкая,живу и не живу.Но жизнь превыше быта,добро сильней, чем зло,и вдребезги разбитообманное стекло.И как в волшебной сказкепо мановенью летприобретают краскипервоначальный цвет.

Всё приходит слишком поздно, —И поэтому оноТак безвкусно, пресно, постно, —Временем охлаждено. Слишком поздно — даже слава,Даже деньги на счету, —Ибо сердце бьётся слабо,Чуя бренность и тщету. А когда-то был безвестен,Голоден, свободен, честен,Презирал высокий слог,Жил, не следуя канонам, —Ибо всё, что суждено нам,Вовремя приходит, в срок.

Жизнь ушла, отлетела,Поневоле спеша,На лицо и на телоПроступает душа. Огорчаться не надо, —Всяк получит своё:Старость — это наградаИли кара за всё. Так что слишком и оченьНе сходите с ума,Если кончилась осеньИ настала зима.

Мастера — особаяПоросль. Мастера!Мастером попробуюСделаться — пора! Стану от усталостиНапиваться в дым.И до самой старостиБуду молодым. Вот мой Ряд Серебряный,Козырёк-навес.Мой ларёк, залепленныйВзглядами невест. Мы такое видели,Поняли, прошли, —Пусть молчат любители,Выжиги, врали. Пусть молчат мошенники,Трутни, сорняки —Околокожевники,Возлескорняки. Да пребудут в целости,Хмуры и усталы,Делатели ценности —Профессионалы.

Как благородна сединаВ твоей причёске безыскусной,И всё-таки меня онаНа лад настраивает грустный. Откуда этот грустный лад?Оттуда всё же, думать надо,Что я премного виноватПеред тобой, моя награда. В дремотной темноте ночнойМне слабо видится сквозь что-то,Как ты склонилась надо мной,Обуреваема заботой. Как охраняешь мой покой,Мой отдых над отверстой бездной.Бог наградил меня тобой,Как говорится, безвозмездно. За мой земной неправый путьСудья всевышний надо мноюОтстрочил Страшный суд чуть-чутьВо имя твоего покоя.

Трубной медьюв городском садуВ сорок приснопамятном годуОглушён солдатик.Самоволка.Драпанул из госпиталя.ВолгаПрибережным парком привлекла.Там, из тьмы, надвинувшейся тихо,Танцплощадку вырвала шутиха —Поступь вальс-бостона тяжела. Был солдат под Тулой в руку ранен —А теперь он чей?Теперь он Анин —Анна завладела им сполна,Без вести пропавшего жена. Бледная она.Черноволоса.И солдата раза в полтораСтарше(Может, старшая сестра,Может, мать —И в этом суть вопроса,Потому что Анна нестара). Пыльные в Заречье палисады,Выщерблены лавки у ворот,И соседки опускают взгляды,Чтоб не видеть, как солдат идёт. Скудным светом высветив светёлку,Понимает Анна, что опятьЭтот мальчик явится без толку,Чтобы озираться и молчать. Он идёт походкой оробелой,Осторожно, ненаверняка.На весу, на перевязи белой,Раненая детская рука. В материнской грусти сокровенной,У грехопаденья на краю,Над его судьбой, судьбой военной,Клонит Анна голову свою. Кем они приходятся друг другу,Чуждых две и родственных души?..Ночь по обозначенному кругуХодиками тикает в тиши.И над Волгой медленной осенней,Погружённой в медленный туман,Длится этот — без прикосновений —Умопомрачительный роман.

Наша разница в возрасте невелика —Полдесятка не будет годов.Но во мне ты недаром узрел старика, —Я с тобой согласиться готов. И жестокость наивной твоей правотыЯ тебе не поставлю в вину, —Потому что действительно старше, чем ты,На Отечественную войну.

Покидаю Невскую Дубровку,Кое-как плетусь по рубежу —Отхожу на переформировкуИ остатки взвода увожу. Армия моя не уцелела,Не осталось близких у меняОт артиллерийского обстрела,От косоприцельного огня. Перейдём по Охтенскому мостуИ на Охте станем на постой —Отдирать окопную коросту,Женскою пленяться красотой. Охта деревянная разбита.Растащили Охту на дрова.Только жизнь, она сильнее быта:Быта нет, а жизнь ещё жива. Богачов со мной из медсанбата,Мы в глаза друг другу не глядим —Слишком борода его щербата,Слишком взгляд угрюм и нелюдим. Слишком на лице его усталомБорозды о многом говорят.Спиртом неразбавленным и саломБогачов запасливый богат. Мы на Верхней Охте квартируем.Две сестры хозяйствуют в дому,Самым первым в жизни поцелуемПамятные сердцу моему. Помню, помню календарь настольный,Старый календарь перекидной,Записи на нём и почерк школьный.Прежде — школьный, а потом иной. Прежде буквы детские, смешные,Именины и каникул дни.Ну, а после — записи иные.Иначе написаны они. Помню, помню, как мало-помалуГолос горя нарастал и креп:«Умер папа». «Схоронили маму».«Потеряли карточки на хлеб». Знак вопроса — исступлённо-дерзкий.Росчерк — бесшабашно-удалой.А потом — рисунок полудетский:Сердце, поражённое стрелой. Очерк сердца зыбок и неловок,А стрела перната и мила, —Даты первых переформировок.Первых постояльцев имена. Друг на друга буквы повалились,Сгрудились недвижно и мертво:«Поселились. Пили. Веселились».Вот и всё. И больше ничего. Здесь и я с друзьями в соучастье, —Наспех фотографии даря,Переформированные частиПрямо в бой идут с календаря. Дождь на стёклах искажает лицаДвух сестёр, сидящих у окна;Переформировка длится, длится.Никогда не кончится она. Наступаю, отхожу и рушуВсё, что было сделано не так.Переформировываю душуДля грядущих маршей и атак. Вижу вновь, как, в час прощаясь ранний,Ничего на память не берём.Умираю от воспоминанийНад перекидным календарём.

Пусть век мой недолог —Как надо его проживу.Быть может, осколокМеня опрокинет в траву. Иль пуля шальнаяМой путь оборвёт на юру.Где — точно не знаю,Но знаю, что так я умру. В тот час, как умру я,Лицо моё стягом закройтеИ в землю сырую,И в землю родную заройте. Закройте лицо мнеГвардейского стяга огнём, —Я всё ещё помнюДивизии номер на нём. Он золотом вышитНа стяге, который в боюИграет, и дышит,И радует душу мою.

Я по утрам ищу твои следы:Неяркую помаду на окурке,От мандарина сморщенные шкуркиИ полглотка недопитой воды. И странно мне, что я тебя забуду,Что вспоминать не буду никогда.Твои следы видны везде и всюду,И только нет в душе моей следа.

Как быстро и грозно вертится земляИ школьные старятся учителя! Нет силы смотреть, как стареют ониЗа мирные дни, за военные дни. Вернёшься с войны, мимо школы пройдёшь, —Как прежде, шумит у дверей молодёжь. А школьный учитель — он так постарел, —В глубоких морщинах и волосом бел. Ссутулились плечи, пиджак мешковат.И смотрит, как-будто бы в чём виноват. Как быстро и грозно вертится земляИ школьные старятся учителя.

Входила маршевая ротаВ огромный, вмёрзший в тёмный лёд,Возникший из-за поворотаВокзала мёртвого пролёт. И дальше двигалась полямиОт надолб танковых до рва.А за вокзалом, штабелями,В снегу лежали — не дрова… Но даже смерть — в семнадцать — малость,В семнадцать лет — любое злоСовсем легко воспринималось,Да отложилось тяжело.

Две книги у меня. Одна«Дорога далека». Война. Другую «Ветровым стеклом»Претенциозно озаглавилИ в ранг добра возвёл, прославилТо, что на фронте было злом. А между ними пустота —Тщета газетного листа… «Дорога далека» былаОплачена страданьем плоти, —Она в дешёвом переплётеПо кругам пристальным пошла. Другую выстрадал сполнаДуховно. В ней опять война.Плюс полублоковская вьюга.Подстрочники. Потеря друга.Позор. Забвенье. Тишина. Две книги выстраданы мной.Одна — физически. Другая —Тем, чем живу, изнемогая,Не в силах разорвать с войной.

Перед войнойНа МоховойТри мальчика в немецкой группеПрилежно ловят клёцки в супе,И тишина стоит стеной. Такая тишина зимы!Периной пуховой укрытыВсе крыши, купола и плиты —Все третьеримские холмы. Ах, Анна Людвиговна, немка,Ты — русская, не иноземка,Но по-немецки говоришьЗатем, что родилась в Берлине,Вдали от этих плоских крыш. Твой дом приземистый, тяжёлый,С утра немецкие глаголыЗвучат в гостиной без конца —Запинки и скороговорки,Хрусталь в четырёхсветной горке,Тепло печного изразца,Из рамыВзгляд какой-то дамы,На полотенцах — монограммыИ для салфеток — три кольца. Обедаем. На Моховую,В прямоугольнике окна,Перину стелет пуховуюМетель, как будто тишинаНа тишину ложится тихо,И только немкина щекаОт неожиданного тикаПодёргивается слегка. Зачем вопросами врасплохТы этих мальчиков неволишь?Да им и надо-то всего лишьДва слова помнить: Hande hoch!..

Сколько шума, ах, сколько шума!Пересуды на все лады.Шуба куплена! Шуба!! Шуба…Только б не было вдруг беды… Шуба куплена неплохая —Привлекательная на вид.Мехом огненным полыхая,Над кроватью она висит. Тридцать стукнуло Станиславе, —Не кому-то, а ей самой, —И она, несомненно, вправеВ шубу вырядиться зимой. Тридцать — прожиты трудновато:Было всякое, даже грязь.Станислава не виноватаВ том, что женщиной родилась. Не сложилось в начале самом :Станислава была горда, —Ну, а он оказался хамом —Бабник, синяя борода. И сама не припомнит — пелаИли слёзы рекой лила.Только вскоре не утерпела,Дверью хлопнула и ушла. Прерывая веселье стоном,От бессонных ночей бледна,В женском поиске исступлённомДесять лет провела она. Женский поиск подобен бреду —День корОток, а ночь долга.Женский поиск подобен рейдуПо глубоким тылам врага. Так, без роздыха и привала,На хохочущих сквозняках,Станислава себя искалаИ найти не могла никак. Научилась прощаться просто,Уходя, не стучать дверьми.И процентов на девяностоБескорыстной была с людьми. Но презренного нет металла,И на лад не идут дела.Голодала и холодала, —Экономию навела. Продавцы намекали грубоНа особые времена.И в конечном итоге — шубаНад кроватью водворена. На дворе — молодое лето, —Улыбайся, живи, дыши.Но таится тревога где-тоВ самом дальнем углу души. Самодержцы, Владыки, Судьи,Составители схем и смет,Ради шубы — проголосуйте.Ради Стаси скажите — нет! Ради мира настройте речиНа волну моего стиха, —Дайте Стасе закутать плечиВ синтетические меха. Воспитать разрешите братца,Несмышлёныша, малыша.Дайте в шубе покрасоваться —Шуба новая хороша! Чтобы Стася могла впервые,От восторга жива едва,Всунуть рученьки в меховые,На три четверти, рукава.

Вышел мальчик из домуВ летний день в первый зной.К миру необжитомуПовернулся спиной. Улыбнулся разлуке,На платформу шагнул,К пыльным поручням руки,Как слепой, протянул. Невысокого ростаИ в кости не широк,Никакого геройстваСовершить он не смог. Но с другими со всеми,Неокрепший ещё,Под тяжёлое ВремяОн подставил плечо:Под приклад автомата,Расщеплённый в бою,Под бревно для наката,Под Отчизну свою. Был он тихий и слабый,Но Москва без негоНичего не смогла бы,Не смогла ничего.

В землянке, на войне, уютен треск огарка.На нарах крепко сплю, но чуток сон земной.Я чувствую — ко мне подходит санитаркаИ голову свою склоняет надо мной. Целует в лоб — и прочь к траншее от порогаКрадётся на носках, прерывисто дыша.Но долго надо мной торжественно и строгоСклоняется её невинная душа. И тёмный этот сон милее жизни яркой,Не надо мне любви, сжигающей дотла,Лишь только б ты была той самой санитаркой,Которая ко мне в землянке подошла. Жестокий минет срок — и многое на светеПридётся позабыть по собственной вине,Но кто поможет мне продлить минуты этиИ этот сон во сне, в землянке, на войне.

— Что приключится дальше? — А не всё лиТебе равно? — Не скрытничай. Ответь!.. —Твои ресницы жёсткие от солиИ смуглых щёк обветренная медь. И море, море, море перед нами.За выщербленной дамбой грохоча,Играет буря чёрными волнами,И догорает в маяке свеча. Но ты сказала: — Тот, кто может плавать,Тому на этом свете не страшнаНи тихая, обманчивая заводь,Ни штормовая, дикая волна. И в тот же миг волны возвратной сила,Угрюмо оттолкнувшись от земли,Меня с любимой вместе в море смыла,И мы поплыли оба, как могли. И больше не подвластные прибою,Плывущие без отдыха и сна,Волны возвратной жертвы мы с тобою —Нас не пускает на берег она. Не знали мы, что счастье только в этом —Открытом настежь море — не мертво,Что лишь для тех оно не под запретом,Кто не страшится счастья своего. Мы к берегу стремились что есть силы,Обетованной жаждали земли,Мы обрели, нашли покой постылый —И на погибель счастье обрекли. Мы выплыли с тобой на берег югаИ возле скал зажгли костры своиТак далеко-далёко друг от друга,Что речи быть не может о любви. Сбеги ко мне тропинкою пологой,Найди меня в густеющей тениИ серо-голубые с поволокойТвои глаза навстречу распахни! Я подорву дороги за собою,Мосты разрушу, корабли сожгуИ, как седой десантник после боя,Умру на незнакомом берегу. Во имя жизни и во имя песни,Над выщербленной дамбою прямой,Волна морская, повторись, воскресни,Меня с любимой вместе в море смой!

Промеж леска вихляютвихры одноколейки.Здесь ты, моя красавица,сегодня поезд ждёшь.И аккуратный, ровный,как будто бы из лейки,На ту одноколейкунакрапывает дождь. А пахнет та дороженькаосинами, берёзамиИ соснами, смолистымис верхушки до корней,И чёрными, лохматыми,смешными паровозами,Которые раз в суткипроносятся по ней. А ты, моя красавица,стоишь на том разъезде,А над разъездом тучида ночь темным-темна,Над тучами разбросанымудрёные созвездья,Под тучами дождинки,да ты, да тишина. А у того разъездаесть махонький базарик, —Оглобли смотрят в небо,сутулятся возы…Ах, если был бы я бычеловек-прозаик,Не петь мне этой песнии не глотать слезы. Ну как мне быть, красавица,скажи, моя хорошая, —Ведь я не разучилсявсё это замечать.Бежит одноколейка,бежит леском поросшая.Грустить или смеяться?Петь или замолчать? Так пусть на том разъезденезваный я и лишний…Ложится сонный дождикна мягкую траву.Бежит одноколейка,растут грибы неслышно,И в этой благодатия на земле живу.

Я хочу сообщить хоть немного простых,Но тобой позабытых истин,Смысл которых тебе ненавистен… Будет холодно в доме от комнат пустых,И на тысячи прочих домов холостыхБудет наше жилище похоже.Если стужа — мурашки по коже.Ну, а если июль, ну, а если жара,Это значит — по стенам над копотью лампБудет тени большие бросать мошкара,Будет хаос…А я загоню его в ямб.Буду счастлив. И пронумерую листы.Ну, а ты? Ну, а ты? Ну, а ты? Я умру под колесами жизни своей кочевой,Голос твой мне почудится перед атакой.Будут сборы в дорогу, и споры, и пар над Невой,Будет многое множество всячины всякой. Сквозняков будет столько же, сколько дверей.Будет хаос…А я его втисну в хорей.Буду счастлив. А ты? Отвечай!Головой не качай. Я, конечно, не все досказал…Будет в семечках потный вокзал.Кипятильник. Слегка недоваренный чай.Ожиданья.Но не будет проклятого слова «прощай»…Ты меня не прощай!До свиданья!