Стихи Льва Мейа

Я с нею никогда не говорил,Но я искал повсюду с нею встречи,Бледнея и дрожа, за ней следил.Её движенья, взгляд, улыбку, речиЯ жадно, я внимательно ловил,А после, убегал от всех далече.Её в мечтах себе я представлял,Грустил, вздыхал, томился, ревновал!Не рассказать, что делалось со мною.Не описать волшебной красотыС весенним солнцем, с розовой зарею,С слезой небес, упавшей на цветы…С лучем луны, с вечернею звездоюВ моих мечтах слились её черты…Я помню только светлое виденье,Мой идеал, отраду и мученье!

Только к дочери вошелЦарь в чертоги золотые —Засмеялась и царевна,И рабыни молодые. Засмеялись и арабы;Даже евнухам потеха;Даже мумии и сфинксыЧуть не лопнули со смеха. Говорит царевна: «ВораЯ поймала, да слукавил:Хвать его, а он в руке мнеРуку мертвую оставил. Поняла его теперь я —Он и ловок и не робок;Крадет мимо всех задвижек,Всех замков, крючков и скобок. У него есть ключ волшебный,И, когда прийдет охота,Отпирает им он двери,И решетки, и ворота. Я не дверь ведь запертая —И хоть клад твой сберегала,Да и свой-то клад девичийНынче ночью прогадала». Так с отцом царевна шутитИ порхает по чертогу;Снова евнухи и слугиРассмеялись понемногу… А наутро целый МемфисЗасмеялся; к крокодиламВесть дошла — и те всей пастьюЗасмеялися над Нилом, Как на нильском на прибрежьеСтал глашатай — с ним и свита —И прочел, при звуках трубных,Он рескрипт от Рампсенита. «Рампсенит, царь над царямиИ владыка над Египтом,Верноподданным любезнымВозвещает сим рескриптом: В ночь на третие июняТысяча… такое летоПеред рождеством Христовым,—Вот когда случилось это,— Из сокровищницы нашейТать похитил непонятноМного камней драгоценных,И потом неоднократно Похищал. Затем-то на ночьПред казной у самой двериНашу дщерь мы положили,Но не дался тать и дщери. Прекратить татьбу желая,А притом — для возвещеньяСимпатии нашей к татю,И любви, и уваженья — Нашу дщерь ему в супругиОтдаем беспрекословноИ наследником престолаПризнаем его любовно. Но, как будущего зятяМестожительство безвестно,—Сей рескрипт ему объявитНашу милость повсеместно. Января второе, в полдень,В лето — тысяча… такоеПеред рождеством Христовым.Rhampsenitus rex. Мероэ». Тать был избран царским зятемПо прямым словам рескрипта,А по смерти РампсенитаВенчан был царем Египта. Он царил, как и другие;И искусства процветали,И торговля… Нет сомненья,Что при нем не много крали.

Парень пригожий мой,Парень красивый, кто ты?Зачем над Свитезью бурливойБродишь ненастной порою?Бросься к нам в волныИ будем кружиться вместе по зыбиХрустальной со мною.Хочешь, мой милый,И ласточкой шибкойБудешь над озером мчаться,Или красивой веселою рыбкойБелый день будешь ты в струйках плескаться.Ночью на ложе волны серебристойЛандишей мы набросаем,Сладко задремлем под сенью струистой,Дивные грёзы узнаем!

В одной сорочке белой и босая,На прикрепленных к дереву досках,С застывшею слезой в угаснувших глазах,Лежит она, красавица, страдаяВ предсмертных муках…Черная косаРастрепана; полураскрыты губы,И стиснуты немой, но жгучей болью зубы,И проступает пот на теле, что роса…Бедняжечка! Над ней — и небо голубое,И померанца сень душистая — в плодах,И все вокруг нее в сияньи и цветах —А уж у ней распятье золотоеПоложено на грудь… И вот уж второпях,С прощальным и напутственным поклоном,Уходит от нее и духовник—монах,Под серой рясою и серым капюшоном,И впереди, с зажженною свечой,Могильщик—каторжник с обритой головой;Он рот закрыл платком, он весь дрожит от страха,Как будто перед ним — не смертный одр, а плаха… Одну, без помощи, без дружеской руки,Оставить бедную в последние мгновенья —О господи, в них нет ни искры сожаленья!..Но что это? Взгляните: у доскиРазбросаны одежды в беспорядке —Плащ фиолетовый с мантильей голубой,И платья женского меж них белеют складки,И рукоятка шпаги золотойВидна из—под одежд, а вот и ларчик рядом,С резьбой и с дорогим узорчатым окладом;В нем серьги, и запястья, и жемчуг —Больная все сняла, когда сразил недуг,Лишь обручального кольца снять не хотела…А!.. У нее в руке — еще рука,Чужая, мертвая, и вся уж потемнела…Вот отчего одна скривилася доска:С нее свалился труп — страдальцев было двое!..Припав к земле кудрявой головой,Лежит, повержен ниц, мужчина молодой!..Он весь накрыт плащом; со смертью в грозном боеОн не сробел до самого концаИ ниц упал, чтоб мертвого лицаНе увидала милая подруга… Но замерла у ней рука в руке супруга:Страдалице легко с ним вместе умирать —И никому их рук теперь не разорвать,И скоро уж конец, и скоро эти очиНеразрешимой тьмой загробной, вечной ночиС улыбкой злобною завесит смерть сама…Глядите… вслушайтесь — шепнула: «Умираю».Нет, не глядите, прочь!.. Теперь я понимаю:Прочь, поскорее прочь: у ней — чума, чума!

…И собрались к нему все власти града вскоре,И говорил он им и всем ученикамС святою кротостью, но с пламенем во взоре:«Аминь, аминь, глаголю вам:Kтo верует — с зерно горчиное, тот самРечет горе: «Восстань и кинься прямо в море!»И будет так!..» Еще он говорил,К начальнику поместной синагогиПриходит некто со словами:«ТыНе утруждай учителя! ТревогиНе возбуждай в беседе… Но… ведь — вотДочь у тебя скончалась… У воротСтолпился уж испуганный народ…Ступай скорей домой!»Но Иисус: «Постойте:Во имя божие, в ваш дом мне дверь откройте…Не бойся, Иаир!.. Верь: дочь твоя жива!..» Вошли; глядят…В фиалках голова;Весь стройный стан под пеленою белой…Бесценный плод любви, хотя и не поспелый:Не опускалася еще до пят коса;Не переглядывались с ней ни полночь, ни денница,Ни молния, ни вешняя зарница,И в очи страстно ей не брызгала роса… «Спит!» — он вещал… Кругом все улыбнулись,Шепча: «Не слыхано, чтоб мертвые проснулись!»Но над покойною простер тогда он длань,Взял за руку и рек:«Отроковица, встань!..» И встала… С ужасом народ весь разбежался,Крича: «Не слыхано, чтоб мертвый просыпался!..» Тысячелетняя моя отроковица!На севере своем ты так же обмерла,Да, божьей волею, тебя уж поднялаБлагословенно мощная десница…

В венце и в порфире, и в ризе виссонной,Внезапно покинув чертог благовонный,Где смирна курилась в кадилах невольников,Где яства дымились пред сонмом состольниковИ в винах сверкали рубин и янтарь,Где струны псалтирные славили бога,—На кровлю чертогаВзошел псалмопевец и царь. Взошел он — пред господом мира и браниВоздеть покаянно могучие дланиЗа кровь, пролитую в борьбе с аммонитами,Взошел примириться молитвой с убитыми —По воле престолодержавной егоСтоял еще гибнувший окрест РаббаваВесь полк Иоава,А брань началась ни с чего. И к небу возвел он орлиное окоИ долу склонил: перед взором далекоСтремилася ввысь синева бесконечная,И зрелась в ней Сила и Воля предвечная…Смутился, вниз глянул — и дрогнул…В саду,Вся в огненных брызгах, что змейка речная,Жена молодая,Купаясь, плыла по пруду… Ревниво поднявшись кругом вертограда,Как евнух докучный, стояла ограда;Ревнивей ограды, шатрами зеленымиЛиванские кедры срослись с кинамонами;Маслина ветвями склойялася низ;Все солнцем прогретое, ярко — цветное,Сочилось алоэ,И капал смолой кипарис. Очей от купальщицы царь не отводит;И вот она на берег смело выходит.Тряхнула кудрями, что крыльями черными,И капли посыпались крупными зернамиПо гибкому стану и смуглым плечам;Дрожат ее перси, как две голубицы;Прильнули ресницыК горячим и влажным щекам. Рабыня ей стелет ковер пурпуровый,Младые красы облекает в покровы,На кудри льет мирра струю благовонную…И царь посылает спросить приближенную:«Кто женщина эта?» И молвит раба:«Она от колена и рода Хеттии,Супруга Урии,Элиама дочь, Бэт — Шэба». И близкие слуги, по царскому слову,Красавицу вводят в ложницу цареву,И только наутро, пред светлой денницею,Еврейка рассталася с пышной ложницеюИ вышла так тайно, как тайно вошла…Но вскоре царя извещает: «К рабынеБудь милостив ныне:Под сердцем она понесла». И ревностью сердце Давида вскипело;Задумал он злое и темное дело…Урию из стана позвал к себе лестиюИ встретил дарами, почетом и честию,И два дня Урия в дворце пировал;На третий был снова с израильской ратью:С ним царь, за печатью,Письмо к Иоаву послал. Написано было царем Иоаву:«Приблизься немедля всем станом к Раббаву,Но ближе всех прочих пред силою вражеюПусть станет Урия с немногою стражею —Ты прочь отступи и оставь одного:Пусть будет он смят и задавлен врагами,И пусть под мечамиПогибнет и стража его». И вождь Иоав перед силою вражейПоставил Урию с немногою стражей,С мужами, в бою и на брани несмелыми,А сам отступил перед первыми стреламиК наметам и ставкам своим боевым.И вышли из града толпой аммониты,И были убитыУрия и отроки с ним. И горько жена по Урии рыдала,Но вдовьего плача пора миновала,И царь за женой посылает приспешников..Да бог правосудный преследует грешников,Порочное сердце во гневе разитПод самою сенью царева чертога,А господа богаПрогневал собою Давид. И бог вдохновляет Нафана — пророка…Предстал сердцеведец пред царское окоИ молвил: «Прийми от меня челобитную,Яви мне всю правду свою неумытнуюИ суд изреки мне по правде своей,Да буду наставлен моим господином…Во граде единомЗнавал я двух неких мужей. Один был богатый, другой был убогой…И было добра у богатого много,И стад и овец у него было множество,А бедному труд, нищета и убожествоДостались на долю, и с нивы гналаЕго полуночь, а будила денница,И только ягницаОдна у него и была. Купил он ее и берег и лелеял;Для ней и орал он, для ней он и сеял;С его сыновьями росла и питалася,Из чаши семейной его утолялася;Как дочь, засыпала на лоне его;Была ему так же любовна, как дети,И не бы ло в светеДороже ему ничего… Богатый, что лев пресыщенный в берлоге…Но вот к нему путник заходит с дороги —И жаль богачу уделить ото многого,А силою взял он ягницу убогого,Зарезать велел и подать на обед…Что скажет владыка и как он рассудит?»Давид: «И не будет,И не было казни, и нет Для этого мужа: кровь крови на муже!»Нафан ему:«Царь, поступаешь ты хуже!Похитил у бедного радость единуюИ пролил предательски кровь неповинную:Урию поставил под вражеский мечИ силой жену его взводишь на ложе!О боже мой, боже!Где суд твой, и правда, и речь? На нас и на чадах они, и над нами!..Царь, бог возвещает моими устами:Твое отроча, беззаконно рожденное,Умрет беззаконно, как все беззаконное…Тебя охраняя, и чтя, и любя,Погиб от тебя же твой раб и твой воин…Ты смерти достоин.Но сын твой умрет за тебя». И пал псалмопевец, рыдая, на ложе,И к богу воззвал он:«Помилуй мя, боже,Помилуй! Зане я и прах и ничтожество,Зане, милосердый, щедрот твоих множествоИ милость твоя не скудеет вовек.Суди же раба твоего благосклонно:Зачат беззаконно,Рожден во грехах человек. Предстал перед суд твой всестрашный и правыйТвой раб недостойный, убийца лукавый:Воздай мне за зло мое, боже, сторицею,Казни, но наставь вездесущей десницею!Наставь меня, боже, на правом пути,Зерно упованья внедри в маловерце,Очисти мне сердце,Душевную тьму освети!» И долго молил он, рыдая на ложе:«Помилуй мя, боже, помилуй мя, боже!»И сын его умер…С тоской несказанноюДавид преклонился главою венчанною,Но бог псалмопевца — царя и раба —Простил, осенив его царское лоно…Простил: СоломонаЦарю родила Бэт — Шэба.

1 У молодки НаныМуж, как лунь, седой…Старый муж не веритЖенке молодой: Разом домекнулся,Что не будет прок,—Глаз с нее не спустит;Двери на замок. «Отвори каморку —Я чуть-чуть жива:что-то разболеласьСильно голова — Сильно разболелась,Словно жар горит…На дворе погодно:Может, освежит». — «Что ж? открой окошко,Прохладись, мой свет!»Хороша прохлада,Коли друга нет! Нана замолчала,А в глухой ночиУнесла у мужаСтарого ключи. «Спи, голубчик, с богом,Спи да почивай!»И ушла тихонькоВ дровяной сарай. «Ты куда ходила,Нана, со двора?Волосы — хоть выжми,Шубка вся мокра…» — «А телята нашиСо двора ушли,Да куда ж?— к соседкеВ просо забрели. Загнала насилу:Разбежались все…Я и перемокла,Ходя по росе!» Видно, лучше с милымХоть дрова щепать,Чем со старым мужемЗолото считать. Видно, лучше с милымГолая доска,Чем со старым мужемДва пуховика… 2 «Тятенька-голубчик, где моя родная?»— «Померла, мой светик, дочка дорогая!» Дочка побежала прямо на могилу.Рухнулася наземь, молвит через силу: «Матушка родная, вымолви словечко!»— «Не могу: землею давит мне сердечко…» «Я разрою землю, отвалю каменье…Вымолви словечко, дай благословенье!» «У тебя есть дома матушка другая».— «Ох, она не мать мне — мачеха лихая! Только зубы точит на чужую дочку:Щиплет, коли станет надевать сорочку; Чешет — так под гребнем кровь ручьем сочится;Режет ломоть хлеба — ножиком грозится!»

Во саду, ах, во садочкеВыросла малинка;Солнышко её греет,Дождичек лелеет. В светлом теремочкеВыросла Нанинка;Тятя её любит,Маменька голубит.

ВСТУПЛЕНИЕ Желали вы,— и я вам обещалПрепроводить слияние посланьяС идиллией — не то чтоб пастораль,А так, стихи… Приличного названьяПока еще я к ним не подобрал;Но входят в них мечты, воспоминанья,Намеки, грусть, природа при луне,—Короче, все, что нужно вам и мне. Вот вам стихи; как следует, с скандовкойИ с рифмами, надеюсь прочитатьВам лично их с приличной обстановкой:Весенний день начнет уж догорать,И вы, склонясь ленивою головкой,Задумчиво мне будете внимать…Кто первый роль не выдержит — не знаю:Увидим там… Теперь я начинаю. 1 Они прошли, прошли, былые дниСпокойствия вдали от шума света!Когда ж опять вернутся к нам они?Конечно, мы дождемся снова летаИ двадцати трех градусов в тени,Но эта лень, невозмутимость эта —Не верится, что вновь когда-нибудьМы усладим ей жизненный наш путь. Я восставал на жизнь тех домоседов —Помещикоз, которые, как айВ своем дупле, в углу отцов и дедовСидят весь век, чем их ни вызывай.Теперь их лень я понял… ГрибоедовДавно сказал: «Деревня летом — рай!»Да! в хорошо устроенных именьяхБлаженна жизнь, как в праведных селеньях. Вы помните?.. Бывало, мы в садуСидим в тени; по листьям ветер жаркойЛепечет что-то, как больной в бреду;Над нами вяз темно-зеленой аркойСпускается; луч солнца по прудуБежит струей чешуйчатой и яркой;Рой пчел жужжит на полевых цветах,И воробьи чиликают в кустах. Сидим… В руках дымятся папиросы,А лень курчть,— лениво ищет взорЗнакомых мест: вот нива, вот покосы,Дорожка на зеленый косогор…С малиной и клубникою подносыНетронуты стоят, и разговорЧуть вяжется… не худо б прогуляться,Да как с скамьей дерновою расстаться?Вот, вечеоом… 2 Да: вечером пришлосьПриписывать к былому полустишью;Но сколько лет меж нами пронеслось,Но как давно Покровскому затишьюЯ стал чужой, и как давно мы врозь?..Не сельской я, а городскою мышью,По чердакам, не в зелени полей,Гложу листы… печатанных статей. Конечно, пища вовсе не дурная,И много пользы от нее подчас;Но все-таки, о прежнем вспоминая,Я умственно не отводил бы глазОт оных мест потерянного рая(Не Мильтона — могу уверить вас!),Где услаждали молодость не книги,А лес да луг с живою змейкой Скниги. И точно: речка чудно хорошаПо вечерам… Тогда жара отхлынет,И, полной грудью на воду дыша,Зеленый берег понемногу стынет;То ветвь сосны, то стрелку камышаПрозрачной тенью в воду опрокинет,И тень за тенью — стройны и легки —Лениво тонут в пурпуре реки. Как весело тогда по косогору,Промоиной песчаной, на конеВзбираться вверх к темнеющему боруИ кланяться то ели, то сосне,Чтоб веткою колючей, без разбору,Не наклонялись, сонные, оне…Но вот и гребень глинистый обрыва,Багровый весь от зорного отлива. И что за вид оттуда за рекой!Не знаю — вам, а мне тоска сжималаВсю внутренность рукою ледяной,Когда с обрыва я глядел, бывало,Вниз на реку… Зато, о боже мой!Рвалася вон душа и ликовала,И призраком казалася печаль,Когда смотрел я за реку, в ту даль… В ту даль, где я оставил много-многоИ радостей, и жизни молодой,Куда вилась знакомая дорога…Но я боюсь вам надоесть собой,—Забылся я: простите, ради бога!Мы с вами на обрыве за рекой…Уже темно. Огни зажглись в избушках,Заря погасла на лесных верхушках. Под нами сетка из цветов и трав,Весною опрокинутый стаканчик,Льет запах ландыш, под кустом припав,И мотыльком порхает одуванчик;И, к холке ухо левое прижав,Мотает мордой ваш гнедой Буянчик,Упрямится — нельзя ль щипнуть травы,Да не дают; его упрямей вы… Хоть несколько боитесь, если ухоПрижмет он к холке… А домой пора,Пока росы нет на поле и сухо…Вот лай собак с господского двораИ стук колес донесся нам до слуха:К вам гости — и, наверно, до утра!В галоп, Буянчик! право, опоздаем:Чу! десять бьет — все общество за чаем…

Встань, сойди! Давно денница,И тебя давно жду я!Встань от ложа, голубица,Совершенная моя! Солнце зиму с поля гонит,Дождь давно себе прошел,И росистый луг зацвел…Чу! И горлица уж стонет. Веет тонким ароматомНедозрелый виноград…Выходи, сестра, и с братомОбойди зеленый сад. Высока твоя светлица,И за каменной стеной…Покажись же, голубица,Дай услышать голос твой! Для того, что взор твой ясен,Голос сладок, образ красен,Для того, что хороша,Всей души моей душа!

Сгинь ты, туча — невзгодье ненастное!..Выглянь, божие солнышко красное!.. Вот сквозь тучу-то солнце и глянуло,Красным золотом в озеро кануло,Что до самого дна недостанного,Бел — горючими камнями стланного…Только ведают волны-разбойничкиДа тонулые в весну покойнички,Каково его сердце сердитое,О пороги и берег разбитое!Вихрем Ладога-озеро, бурей обвеяно,И волнами, что хмелем бродливым, засеяно.Колыхается Ладога, все колыхается,Верст на двести — на триста оно разливается,Со своею со зимнею шубой прощается:Волхов с правого сняло оно рукава,А налево сама укатилась Нева,Укатилась с Ижорой она на простореПогулять на Варяжском, родимом им море.И с Ижорой в обгонку несется Нева,И глядят на побежку сестер острова,И кудрями своими зеленымиНаклоняются по ветру вслед им с поклонами.И бегут они вместе побежкою скорою,И бегут вперегонку — Нева со Ижорою.Али нет в Новегороде парней таких удалых,Кто б до синего моря не выследил их,Не стоял бы всю ночь до зари на озерной на страже?Как не быть!.. Простоял не одну, а три ноченьки дажеИжорянин крещеный Пелгусий: его от купелиПринял князь Александр Ярославич, на светлой неделе,А владыка Филиппом нарек… Вот стоит он, стоит,И на устье Ижоры он зорко глядит,Ну и слышит он: раннею алой зареюЗашумела Ижора под дивной ладьею;Под ладью опрокинулись все небеса;Над ладьею, что крылья, взвились паруса,И стояли в ладье двое юношей в ризах червленых,Преподобные руки скрестив на могучих раменах;На челе их, что солнце, сияли венцы;И, окутаны мглою, сидели гребцы…Словно два серафима спустилися с ясного неба…И признал в них Пелгусий святого Бориса и Глеба.Говорят меж собою: «На эту на ночьАлександру, любезному брату, нам надо помочь!Похваляются всуе кичливые шведы,Что возьмут Новоград. Да не ведать неверным победы:Их ладьи и их шнеки размечет Нева…» И запомнил Пелгусий святые слова.И пришел с побледнелым от ужаса ликомК Александру он князю, в смущеньи великом,И поведал виденье свое он в ночи.И сказал ему князь Александр: «Помолчи!» А была накануне за полночь у князь Александра беседа,Потому бы, что в Новгород прибыли три сановитые шведа,Три посланника,— прямо от Магнуса, их короля,И такой их извет:«Весь наш Новгород — отчая наша земля!..И еперь ополчаемся мы королевскою силою:Али дайте нам дань, али будет ваш город — могилою…А для стольного вашего князя с дружиною мы припаслиТо цепей и веревок, что вот только б шнеки снесли…» «Ну!..— Ратмир говорит.—Честь и слава заморской их мочи,Только мы до цепей и веревок не больно охочи!..Не слыхать, чтобы Новгород цепь перенес!..»— «На цепи в Новегороде — разве что пес,Да и то, коли лют»,— подсказал ему Миша. «Три корабия трупьем своим навалиша»,—Яков Ловчий промолвил. «И господу силСлава в вышних!» — от юных по имени Савва твердил.А Сбыслав Якунович:«Забыли, что жизнь не купить, не сторгуя». А Гаврило Олексич:«Да что тут! Не хочет лиМагнус их…. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .Ты прости, осударь Александр Ярославич!А спростуЯ по озеру к ним доберуся без мосту!..» Встал князь с лавки — и все позабылиОлексичий мост:Что за стан, и осанка, и плечи, и рост!..Знать, недаром в Орду его ханы к себе зазывали,Знать, недаром же кесарь и шведский король его братом назвали;Был у них — и с тех пор королю охладело супружнее ложе,Да и с кесарем римским случилося то же…А ордынки — у них весь улус ошалел…Только князь Александр Благоверный на них и глядеть не хотел.Да и вправду сказать: благолепнее не было в мире лица,Да и не было также нигде удальцаСупротив Александра… Родился он — сам с себя скинул сорочку,А подрос, так с медведем боролся потом в одиночкуИ коня не седлал: без седла и уздыМчался вихрем он с ним от звезды до звезды.Да и вышел же конь: сквозь огонь, через водуКнязя вынесет он, не спросившися броду.А на вече-то княжеский голос-то сила, то страсть, то мольба,То архангела страшного смерти труба… «Собирайтеся,— молвил дружинникам князь,— со святой благостынею»,И пошел попроститься с своей благоверной княгинею, И в Софийский собор поклониться пошел он потом,Воздыхая и плача пред ликом пресветлым Софии, а тожеВозглашая псалом песнопевца: «О господи боже,О великий, и крепкий, и праведный, нас со врагом рассуди:И да будет твой суд правоверный щитом впереди!» Собралися дружинники князя — кто пеше, кто конно…Александр Ярославич повел с ними речь неуклонно:«Други — братья, помянем не кровь и не плоть,А слова, «что не в силе, а в правде господь!»И дружинники все оградились крестом перед битвою,И за князь Александр Ярославичем двинулись в поле с молитвою.Воевода-то шведский их, Бюргер, куда был хитер;На сто сажен кругом он раскинул шатерИ подпер его столпняком, глаженным, струженным, точенным,Сквозь огонь главным розмыслом шведским золоченным.И пируют в шатре горделиво и весело шведы,Новгородские деньги и гривны считая… И было беседыЗа полуночь у них… И решили они меж собой:Доски бросить на берег со шнек, потому что весь берег крутой,И пристать неудобно, и весь он обселся глухими кустами…Порешили — и доски со шнек протянули на берег мостами…Кончен пир: провели Спиридона, епископа их, по мосткам,Только Бюргер на шнеку без помочи выбрался сам…И пора бы: не было бы русской тяжелой погони,Да и князь Александра…Заржали ретивые кони —И Гаврило Олексич, сквозь темных кустов,Серой рысью прыгнул на сшалелых врагов,И сдержал свое слово: добрался он спростуПо доскам до епископской шнеки без мосту.И учал он направо и лево рубить все и сечь,Словно в жгучие искры о вражьи шеломы рассыпался меч.Образумились шведы в ту пору, и вскореСотней рук они витязя вместе с конем опрокинули в море.Да Гаврило Олексич куда был силен и строптив,Да и конь его Ворон куда был сердит и ретив…Окунулися в море, да мигом на шнеке опять они оба,И в обоих ключом закипела нещадная злоба:И железной подковой и тяжким каленым мечом сокрушен,Утонул воевода — епископ и рыцарь их, сам Спиридон.А Сбыслав Якунович, тот сек эту чудь с позевком и сплеча,И проехал сквозь полк их, и даже подкладом не вытер меча…Хоть вернулся к дружине весь красный и спереди он да и сзади,И его Александр похвалил молодечества буйного ради…А Ратмир не вернулся, и только уж други смоглиВырвать труп для схорона на лоне родимой земли.«Три корабия трупьем своим навалиша!» —Крикнул ловчий у князь Александра, а Миша,Стремянной, говорит: «Хоть пасли мы заморских гусей их, пасли,Да гусынь их, любезных трех шнек, почитай, не спасли».Балагур был. А Савва-то отрок досмысленный был,И у Бюргера в ставке он столп золотой подрубил,Да и ворогов всех, что попалися под руку, тожеТопором изрубил он в капусту…А князь-то… О господи — боже!Как наехал на Бюргера, их воеводу, любимым конем,Размахнулся сплеча и печать кровяную булатным копьемПоложил меж бровей хвастуну окаянному — шведу… Затрубили рога благоверному князь Александру победу,И со страхом бежали все шведы, где сушью, а где по воде;Но настигла их быстро господняя кара везде:Уж не князь Александр их настиг со своей удалою дружиной,А другой судия на крамольников, вечно единый… И валилися шведы валежником хрупким, со смертной тревогой,Убегая от божией страшной грозы ни путем, ни дорогой:По лесам и оврагам костями они полегли,Там, где даже дружинники князя за ними погоней не шли… На заре, крепкой тайной, с дружиною близился князьК Новугороду; только была им нежданная встреча:Застонал благовестник, и громкие крики раздалися с веча,И по Волхову к князю молебная песнь донеслась,И в посаде встречали с цветами его новгородки —И княгини, и красные девки, и все молодые молодки,В сарафанах цветных, и в жемчужных повязках, и с лентой в косе. И бросались они на колени пред князем возлюбленным все,А епископ и клир уж стояли давно пред Софийским соборомИ уж пели молебен напутственный князю с дружиною хором,И успел по поднебесью ветер развеять победную весть:«Князю Невскому слава с дружиной, и многие лета, и честь!» Много лет прожил князь Александр…Не бывало на светеПреподобного князя мудрее — в миру, и в войне, и в совете,И хоруговью божьего он осенял княженецкий свой сан;А затем и послов ему слали и кесарь, и папа, и хан,И на письмах с ним крепко любовь и согласье они заручили,А король шведский Магнус потомкам своим завещал,Чтоб никто ополчаться на Русь на святую из них не дерзал…Да и князь был от миру со шведом не прочь…Только годы уплыли,—И преставился князь…И рыдали, рыдали, рыдалиНад усопшим и старцы, и малые дети с великой печалиВ Новегороде… Господи! Кто же тогда бы зеницВ княжий гроб не сронил из — под слезных ресниц? Князь преставился…Летопись молвит: «Почил без страданья и муки,И безгрешную душу он ангелам передал в светлые руки. А когда отпевали его в несказанной печали-тоске,Вся святая жизнь князя в — очью пред людьми объявилась,Потому что для грамоты смертной у князя десница раскрыласьИ поныне душевную грамоту крепко он держит в руке!» И почиет наш князь Александр Благоверный над синей Невою,И поют ему вечную память волна за волною,И поют память вечную все побережья ему…Да душевную грамоту он передаст ли кому?Передаст! И крестом осенит чьи-то мощные плечи,И придется кому-то услышать святые загробные речи!.. Сгинь ты, туча — невзгодье ненастное!Выглянь, божие солнышко красное!..

С полуночи до утра,С полуночным сном в разладе,Слышу я в соседнем саде:«Спать пора! Спать пора!» С полуночи до утраЭто перепел крикливыйВ барабан бьет на мотивы:«Спать пора! Спать пора!» «Нет!— я думаю.— Ура!Время нам пришло проспаться,А не то что окликаться:«Спать пора! Спать пора!» Нет, ты, пташечка-сестра,Барабань себе, пожалуй,Да словами-то не балуй:«Спать пора! Спать пора!» Глянь из клеточки с утраТы на божий мир в оконцеИ не пой, коль встало солнце:«Спать пора! Спать пора!»

Ох ты, бледная-бледная,Ох ты, бедная-беднаяИ тоскливо-тревожная мать!Знать, голубка, тебе не признать.Где ты даром гнездо себе свила,—Где его повивала и крыла,Где грозою его унеслоСо птенцом твоим вместе в село…Там давно просвещенье прошло:Милосердье там «падших» не гонитИ младенцев контора хоронит… Ох ты, бедная-бедная!Ох ты, бледная-бледная,Не узнаешь ты спросту,— ей-ей!—Где в могилах зовет матерейНомерная душонка детей?..

Ау-ау! Ты, молодость моя!Куда ты спряталась, гремучая змея?Скажи, как мне напасть, нечаянно, нежданно,На след лукавый твой, затертый окаянно?Где мне найти тебя, где задушить тебяВ моих объятиях, ревнуя и любя,И обратить всю жизнь в предсмертные страданьяОт ядовитого и жгучего лобзанья?..

Ты житье ль мое,Ты бытье ль мое,Ты житье-бытье мое ли горемычное!Что хозяйкой быть,За седым ходитьМолодешеньке мне — дело непривычное…Ох ты, милый мой,Разудалый мой!Научи меня с недолей потягатися:Не топить избы,Не слыхать журьбы,

Я видел мельком вас, но мимолетной встречейЯ был обрадован: она казалась мнеЧего-то нового отрадною предтечей,-И хоть на миг один я счастлив был вполне.Простите же мое невольное желаньеОставить по себе у вас воспоминанье:Все легче на душе, все как-то веселей…Так путник, встретив храм среди чужой пустыни,На жертвенник ему неведомой богиниПриносит скудный дар — и в путь идет смелей.

Как у всех-то людей светлый праздничек,День великий — помин по родителям,Только я, сиротинка безродная,На погосте поминок не правила.Я у мужа вечор отпросилася:«Отпусти, осударь,- похристосуюсьНа могиле со свёкором-батюшкой».Идучи, я с дороженьки сбилася,Во темном лесу заплуталася,У оврага в лесу опозналася.В том овраге могила бескрёстная:Всю размыло ее ливнем-дождиком,Размело-разнесло непогодушкой…Подошла я к могиле — шатнулася,Белой грудью о землю ударилась:«Ты скажи мне, сырая могилушка!Таково ли легко было молодцуЗагубить свою душеньку грешную,Каково-то легко было девицеПод невольный венец снаряжатися?»

На реках вавилонскихМы сидели и плакали, бедные,Вспоминая в тоске и слезахО вершинах сионских:Там мы лютни повесили медныеНа зеленых ветвях.И сказали враги нам:«Спойте, пленники, песни сионские!».— «Нет, в земле нечестивой, чужой,По враждебным долинамНе раздаться, сыны вавилонские,Нашей песне святой!»Город господа брани,Мой Шалим светозарный! в забвенииБудет вечно десница моя,И присохнет к гортаниМой язык, если я на мгновениеПозабуду тебя!Помяни, Адонаи,В день суда, как эдомляне пламениПредавали твой город и в пленНас вели, восклицая:«Не оставим и камня на камени!»О, блажен и блажен,Злая дочь Вавилона,Кто воздаст твоей злобе сторицею,Кто младенцев твоих оторветОт нечистого лонаИ о камень их мощной десницеюПред тобой разобьет!

Уж полночь на дворе… Еще два-три мгновенья —И отживающий навеки отживетИ канет в прошлое — в ту вечность без движенья…Как грустно без тебя встречать мне Новый год…Но, друг далекий мой, ты знаешь, что с тобоюВсегда соединен я верною мечтою:Под обаянием ее могучих чар,Надеждой сладкою свидания волнуем,Я слышу бой часов и каждый их ударТебе передаю горячим поцелуем.

Баю-баюшки-баю,Баю Машеньку мою.Что на зорьке-то заре,О весенней о поре,Пташки вольные поют,В темном лесе гнезда вьют.Соловей-ка соловей,Ты гнезда себе не вей:Прилетай ты в наш садок,-Под высокий теремок,По кусточкам попорхать,Спелых ягод поклевать,Солнцем крылья обогреть,Маше песенку пропеть.Баю-баюшки-баю,Баю Машеньку мою!

Поцелуй же меня, выпей душу до дна…Сладки перси твои и хмельнее вина;Запах черных кудрей чище мирры стократ,Скажут имя твое — пролитой аромат!Оттого — отроковица —Полюбила я тебя…Царь мой, где твоя ложница?Я сгорела, полюбя…Милый мой, возлюбленный, желанный,Где, скажи, твой одр благоуханный?..

Хороша я и смугла,Дочери Шалима!Не корите, что былаСолнцем я палима,Не найдете вы стройнейПальмы на Энгадде:Дети матери моейЗа меня в разладе.Я за братьев вертоградНочью сторожила,Да девичий виноградСвой не сохранила…Добрый мой, душевный мой,Что ты не бываешь?Где пасешь в полдневный зной?Где опочиваешь?Я найду, я сослежуДруга в полдень жгучийИ на перси положуСмирною пахучей. По опушке леса гналОн козлят, я — тоже,И тенистый лес постлалНам двойное ложе —Кровлей лиственной навис,Темный, скромный, щедрый;Наши звенья — кипарис,А стропила — кедры.

«Я — цветок полевой, я — лилея долин».— «Голубица моя белолоннаяМежду юных подруг — словно в тернии крин».— «Словно яблонь в цвету благовоннаяПосредине бесплодных деревьев лесных,Милый мой — меж друзей молодых;Я под тень его сесть восхотела — и села,И плоды его сладкие ела.Проведите меня в дом вина и пиров,Одарите любовною властию,Положите на одр из душистых цветов:Я больна, я уязвлена страстию.Вот рука его здесь, под моей головой;Он меня обнимает другой…Заклинаю вас, юные девы Шалима,Я должна, я хочу быть любима!»

Сплю, но сердце мое чуткое не спит…За дверями голос милого звучит:«Отвори, моя невеста, отвори!Догорело пламя алое зари;Над лугами над шелковымиБродит белая росаИ слезинками перловымиМне смочила волоса;Сходит с неба ночь прохладная —Отвори мне, ненаглядная!» «Я одежды легкотканые сняла,Я омыла мои ноги и легла,Я на ложе цепенею и горю —Как я встану, как я двери отворю?»Милый в дверь мою кедровуюСтукнул смелою рукой:Всколыхнуло грудь пуховуюПерекатною волной,И, полна желанья знойного,Встала с ложа я покойного. С смуглых плеч моих покров ночной скользит;Жжет нога моя холодный мрамор плит;С черных кос моих струится аромат;На руках запястья ценные бренчат.Отперла я дверь докучную:Статный юноша вошелИ со мною сладкозвучнуюПотихоньку речь повел —И слилась я с речью нежноюВсей душой моей мятежною.

Все шестьдесят моих царицИ восемьдесят с нимиМоих наложниц пали ницС поклонами немыми Перед тобой, и всей толпойРабыни, вслед за ними,Все пали ниц перед тобойС поклонами немыми. Зане одна ты на СионВосходишь, как денница,И для тебя озолочёнВенец, моя царица! Зане тебе одной мой стих,Как смирна из фиала,Благоухал из уст моих,И песня прозвучала.