Долгое время я не мог пошевелиться. Сознание приходило обрывками. Чувства помалу стали возвращаться. Первым из них я ощутил запах нефти и жжёных волос, затем вязкий жар. Бёдра, грудь, шея, правая половина лица прикипели к чёрной жиже, что пузырилась всюду, будто земля, подавившись нефтью, изрыгала последнее содержимое. На попытки движения отвечала лишь жуткая тяжесть. Превозмогая, еле как смог с чавкающим звуком перевернуться на спину. Небо предстало тлеющим ватным одеялом – клочья дыма ползли по нему, как гангренозные пятна, а сквозь прорехи проглядывали желтовато-бледные тучи.
Приподнялся на локтях и взглянул на себя – тело походило на поле экспериментов: сливовые подтёки синяков, рваные борозды повсеместных ран различной глубины, запёкшаяся охра крови. Рубашка расплавилась, битум въелся в плоть, создав причудливый панцирь из чёрных наплывов и стеклянистых кораллов. Судя по частичной затянутости ран, я пролежал здесь по меньшей мере две недели. Две недели комы и медленного переваривания собственного тела. Можно было почувствовать, как рёбра прорастают сквозь кожу, белые корни, ищущие питательных соков. Кишечник, скручивался в узлы, выжимая из себя последние капли жизни.
Пытался встать, но трупное лоно земли затягивало только глубже. Иссохшие пальцы впились в почву, выискивая корни, личинок, камень – что угодно, что могло бы обмануть голод, будучи выдано за пищу, но безуспешно. Я лизал росу с обугленной травы, и язык, иссохший в мумифицированном рту, царапал нёбо.
Скрипя суставами, приподнялся над землёй. Двор дома №19 посёлка Аэропорт предстал выжженным мёртвым ландшафтом: потрескавшийся асфальт походил на высохшее дно реки, чёрные лужи отражали опалённые руины, на ржавых качелях висела раскачиваясь одинокая верёвка. Окна пятиэтажек зияли пустыми глазницами. Где-то вдалеке рухнула стена, разнеся в воздухе облако бетонной крошки.
