Стихи Аполлона Майкова

Я пройдусь по лесам,Много птичек есть тамВсе порхают, поют,Гнёзда тёплые вьют.Побываю в лесу,Там я пчёлок найду:И шумят, и жужжат,И работать спешат. Я пройдусь по лугам.Мотылечки есть там;Как красивы ониВ эти майские дни.Первое мая

Я знаю, отчего у этих береговРаздумье тайное объемлет дух пловцов:Там нимфа грустная с распущенной косою,Полузакрытая певучей осокою,Порою песнь поет про шелк своих власов,Лазурь заплаканных очей, жемчуг зубовИ сердце, полное любви неразделенной.Проедет ли челнок — пловец обвороженный,Ее заслушавшись, перестает грести;Замолкнет ли она — но долго на путиЕму всё чудятся напевы над водоюИ нимфа в камышах, с распущенной косою.

Я в гроте ждал тебя в урочный час.Но день померк; главой качаясь сонной,Заснули тополи, умолкли гальционы:Напрасно!.. Месяц встал, сребрился и угас;Редела ночь; любовница Кефала,Облокотясь на рдяные вратаМладого дня, из кос своих ронялаЗлатые зерна перлов и опалаНа синие долины и леса,-Ты не являлась…

Я был еще дитя — она уже прекрасна…Как часто, помню я, с своей улыбкой ясной,Она меня звала! Играя с ней, резвясь,Младенческой рукой запутывал не разЯ локоны ее. Персты мои скользилиПо груди, по челу, меж пышных роз и лилий.Но чаще посреди поклонников своихНадменная меня ласкала, а на нихЛукаво-нежный взор подняв как бы случайно,Дарила поцелуй, с насмешливостью тайной,Устами алыми младенческим устам.Завидуя в тиши божественным дарам,Шептали юноши, сгорая в неге страстной:‘О, сколько милых ласк потеряно напрасно!’

Туманом мимо звезд сребристых проплываяИ вдруг как дым на месяце сквозясь,Прозрачных облаков разрозненная стаяНесется по небу в полночный тихий час…В тот тихий час, когда стремлений и желанийУймется буйный пыл, и рой воспоминаний,Разрозненных, как эти облака,—Бог весть откудова, из тьмы, издалека,Из бездн минувшего — виденье за виденьемПлывут перед моей усталою душой.Но из-за них одна, всё озаря собой,Ты, непорочная, недремным провиденьем,Усладою очей сияешь надо мной —Одна — как месяц там на тверди голубой,Недвижный лишь один над этой суетой,Над этим облачным, бессмысленным движеньем.

С невольным сердца содроганьемПрослушал Музу я твою,И перед пламенным признаньем,Смотри, поэт, я слезы лью!..Нет, ты дитя больное века!Пловец без цели, без звезды!И жаль мне, жаль мне человекаВ поэте злобы и вражды!Нет, если дух твой благородныйУстал, измучен, огорчен,И точит сердце червь холодный,И сердце знает только стон,—Поэт! ты слушался не Музы,Ты детски слушался людей.Ты положил на душу узыИх нужд строптивых и страстей;И слепо в смертный бой бросался,Куда они тебя вели;Венок твой кровью окроплялсяИ в бранной весь еще пыли!Вооруженным паладиномТы проносился по долинам,Где жатвы зреют и шумят,Где трав несется аромат,Но ты их не хотел и видеть,Провозглашая бранный зов,И, полюбивши ненавидеть,Везде искал одних врагов. Но вижу: бранью не насытясьИ алча сердцем новых сил,Взлетев на холм, усталый витязь,Ты вдруг коня остановил.Постой — хоть миг!— и на свободеПознай призыв своей души:Склони усталый взор к природе.Смотри, как чудно здесь в глуши:Идет обрывом лес зеленый,Уже румянит осень клены,А ельник зелен и тенист;Осинник желтый бьет тревогу;Осыпался с березы листИ как ковром устлал дорогу,—Идешь — как будто по водам,—Нога шумит… И ухо внемлетСмягченный говор в чаще, там,Где пышный папоротник дремлетИ красных мухоморов ряд,Как карлы сказочные, спят;А здесь просвет: сквозь листья блещут,Сверкая золотом, струи…Ты слышишь говор: воды плещут,Качая сонные ладьи;И мельница хрипит и стонетПод говор бешеных колес.Вон-вон скрыпит тяжелый воз:Везут зерно. Клячонку гонитКрестьянин, на возу дитя,И деда страхом тешит внучка,А, хвост пушистый опустя,Вкруг с лаем суетится жучка,И звонко в сумраке лесномВеселый лай летит кругом. Поэт! Ты слышишь эти звуки…Долой броню! Во прах копье!Здесь достояние твое!Я знаю — молкнут сердца мукиИ раны гнойные войныВ твоей душе заживлены.Слеза в очах как жемчуг блещет,И стих в устах твоих трепещет,И средь душевной полнотыИную Музу слышишь ты.В ней нет болезненного стона,Нет на руках ее цепей.Церера, пышная ПомонаЕе зовут сестрой своей,К ней простирают руки нежно —И, умирив свой дух мятежный,Она сердечною слезойВстречает чуждый ей покой…Отдайся ей душою сирой,Узнай ее: она как матьТебя готова приласкать;Брось человеческого мираТщету и в божий мир ступай!Он лучезарен и чудесен,И как его ни воспевай —Всё будет мало наших песен!

О море! Нечто есть слышней тебя, сильнейИ глубже, может быть… Да, скорбь души моейЖелала и ждала тебя — и вот я нынеОдин — в наполненной тобой одним пустыне…Ты — в гневе… Вся душа моя потрясена,Хоть в тайном ужасе есть сладкое томленье,Чего-то нового призыв и откровенье…Вот — темной полосой лазурная волна,Потряхивая там и сям жемчужным гребнем,Идет — и на берег, блестя и грохоча,Летит и — рушится, и с камнями и щебнемНазад сливается, уж злобно рокоча,Сверкая космами быстро бегущей пены…И следом новая, и нет конца их смены,И непрерывен блеск, и непрерывен шум…Гляжу и слушаю, и оглушен мой ум,Бессильный мысль связать, почти не сознавая,Теряяся в шуму и в блеске замирая…О, если бы и ты, о сердце! Ты моглоДать выбить грохоту тех волн свое-то горе,Всё, что внутри тебя так стонет тяжело,Пред чем, как ни ликуй на всем своем просторе,Бессильно и само грохочущее море!..

Оставь, оставь! На вдохновенный,На образ Музы неземнойВенок и вянущий, и тленныйНе возлагай! У ней есть свой!Ей — полной горних дум и грезы,Уж в вечность глянувшей — нейдутВсе эти праздничные розы,Как прах разбитых ею пут!Ее венок — неосязаем!Что за цветы в нем — мы не знаем,Но не цветы они земли,А разве — долов лучезарных,Что нам сквозят в ночах полярныхВ недосягаемой дали!

О вечно ропщущий, угрюмый Океан!С богами вечными когда-то в гордом спореЦепями вечными окованный титанИ древнее свое один несущий горе!Ты успокоился… надолго ли?.. О, мигИ, грозный, вдруг опять подымется старик,И, злобствуя на всё на солнце золотое,На песни нереид, на звездный тихий свет,На счастие, каким исполнился поэт,Обретший свой покой в его святом покое,Ударит по волнам, кляня суровый рокИ грозно требуя в неистовой гордыне,Чтобы не смел глядеть ни человек, ни бог,Как горе он свое несет в своей пустыне…

Новая, светлая звездочкаВ сумрак души моей глянула!Это она, моя девочка!В глазках ее уже светитсяНечто бессмертное, вечное,Нечто, сквозь мир сей вещественныйДальше и глубже глядящее…

Но вечный зато предо мною свершается праздник.Телега скрипит, погремушками звякают мулы,И фыркают кони, и ослик молочный пороюВыходит, на Рим и на горы посмотрит и громкоНа все заревет он окрестности, пробуя голос.Вот жницы, в венках из колосьев, сверкая серпами,Приходят под вечер с кувшином к фонтану.Работник пуговщик, воин, погонщик веселый,Глядишь, вкруг красавиц и вьются: веселье и шутки!Откуда вдруг нищий с волынкой возьмется, и смотришь,Долой все оружье и каску! Солдат, почерневший,Как бронза в степях африканских, с дородной шинкаркой,Пустился уж в хитрые танцы, при хохоте общем.Патриций порой остановится, едучи мимо,Глядит с колесницы, и чудно ему, что веселый,Что истинный Бахус и Момус — друзья мне, что дажеПаллада разумница дева, здоровьем, красоюЦветущая, ног у меня не боится запачкать,И в шутке плебейской скрывает высокую мудрость.

Не может быть! не может быть!Она жива!.. сейчас проснется…Смотрите: хочет говорить,Откроет глазки, улыбнется, Меня увидит, обойметИ, вдруг поняв, что плач мой значит,Ласкаясь, нежно мне шепнет:‘Какой смешной! о чем он плачет!..’ Но нет!.. лежит… тиха, нема,Недвижна…

На дальнем Севере моемЯ этот вечер не забуду.Смотрели молча мы вдвоемНа ветви ив, прилегших к пруду;Вдали синел лавровый лесИ олеандр блестел цветами;Густого мирта был над намиНепроницаемый навес;Синели горные вершины;Тумана в золотой пылиКак будто плавали вдалиИ акведуки, и руины…При этом солнце огневом,При шуме водного паденья,Ты мне сказала в упоенье:«Здесь можно умереть вдвоем…»

Муза, богиня Олимпа, вручила две звучные флейтыРощ покровителю Пану и светлому Фебу.Феб прикоснулся к божественной флейте, и чудныйЗвук полился из безжизненной трости. ВнималиВкруг присмиревшие воды, не смея журчаньемПесни тревожить, и ветер заснул между листьевДревних дубов, и заплакали, тронуты звуком,Травы, цветы и деревья; стыдливые нимфыСлушали, робко толпясь меж сильванов и фавнов.Кончил певец и помчался на огненных конях,В пурпуре алой зари, на златой колеснице.Бедный лесов покровитель напрасно старался припомнитьЧудные звуки и их воскресить своей флейтой:Грустный, он трели выводит, но трели земные!..Горький безумец! ты думаешь, небо не трудноЗдесь воскресить на земле? Посмотри: улыбаясь,С взглядом насмешливым слушают нимфы и фавны.

Ласточка примчаласьИз-за бела моря,Села и запела:Как, февраль, не злися,Как ты, март, не хмурься,Будь хоть снег, хоть дождик —Все весною пахнет!

Когда гоним тоской неутолимой,Войдешь во храм и станешь там в тиши,Потерянный в толпе необозримой,Как часть одной страдающей души,-Невольно в ней твое потонет горе,И чувствуешь, что дух твой вдруг влилсяТаинственно в свое родное мореИ заодно с ним рвется в небеса…

Из бездны Вечности, из глубины ТвореньяНа жгучие твои запросы и сомненьяТы, смертный, требуешь ответа в тот же миг,И плачешь, и клянешь ты Небо в озлобленье,Что не ответствует на твой душевный крик…А Небо на тебя с улыбкою взирает,Как на капризного ребенка смотрит мать.С улыбкой — потому, что всё, все тайны знает,И знает, что тебе еще их рано знать!

Еще я полн, о друг мой милый,Твоим явленьем, полн тобой!..Как будто ангел легкокрылыйСлетал беседовать со мной,-И, проводив его в преддверьеСвятых небес, я без негоСбираю выпавшие перьяИз крыльев радужных его…

Дорог мне, перед иконойВ светлой ризе золотой,Этот ярый воск, возжженныйЧьей неведомо рукой.Знаю я: свеча пылает,Клир торжественно поет:Чье-то горе утихает,Кто-то слезы тихо льет,Светлый ангел упованьяПролетает над толпой…Этих свеч знаменованьеЧую трепетной душой:Это — медный грош вдовицы,Это — лепта бедняка,Это… может быть… убийцыПокаянная тоска…Это — светлое мгновеньеВ диком мраке и глуши,Память слез и умиленьяВ вечность глянувшей души…

Для прозы правильной годов я зрелых жду;Теперь ее размер со мною не в ладу;И слог мой колется, как терн сухой и колкий;А рифмы легкие, все в звуках и цветах,Как средь колосьев ржи в украинских поляхНа дудочку ловца младые перепелки,Бегут и падают в расставленных сетях.

Вхожу с смущением в забытые палаты,Блестящий некогда, но ныне сном объятыйПриют державных дум и царственных забав.Всё пусто. Времени губительный уставВо всем величии здесь блещет: всё мертвеет!В аркадах мраморных молчанье цепенеет;Вкруг гордых колоннад с старинною резьбойЕль пышно разрослась, и в зелени густой,Под сенью древних лип и золотых акаций,Белеют кое-где статуи нимф и граций.Гремевший водомет из пасти медных львовЗамолк; широкий лист висит с нагих столбов,Качаясь по ветру… О, где в аллеях спящихКрасавиц легкий рой, звон колесниц блестящих?Не слышно уж литавр бряцанья; пирный звукУмолк, и стих давно оружья бранный стук;Но мир, волшебный сон в забытые чертогиВселились,- новые, неведомые боги!

Всё думу тайную в душе моей питает:Леса пустынные, где сумрак обитает,И грот таинственный, откуда струйка водМеж камней падает, звенит и брызги бьет,То прыгает змеей, то нитью из алмазаЖурчит между корней раскидистого вяза,Потом, преграду пней и камней раздробив,Бежит средь длинных трав, под сенью темных ив,Разрозненных в корнях, но сплетшихся ветвями…Я вижу, кажется, в чаще, поросшей мхом,Дриад, увенчанных дубовыми листами,Над урной старика с осоковым венком,Сильвана с фавнами, плетущего корзины,И Пана кроткого, который у ключаГирлянды вешает из роз и из плющаУ входа тайного в свой грот темнопустынный.

Здесь, в долине скорби, в мирную обительНас земля приемлет:Мира бедный житель отдохнуть приляжетНа груди родимой.Скоро мох покроет надпись на гробницеИ сотрется имя;Но для тех бессильно времени крушенье,Чье воспоминаньеПогрузит в раздумье и из сердца слезыСладкие исторгнет.

Уж побелели неба своды…Промчался резвый ветерок…Передрассветный сон природыУже стал чуток и легок.Блеснуло солнце: гонит ночиС нее последнюю дрему,—Она, вздрогнув,— открыла очиИ улыбается ему.

Сухим умом, мой милый, тыВ меня сомненье не забросишь.Ты из поэзии мечты,Как декорации, выносишь.Нет, мой философ, я поэт!Мне нужны ангелы и духи,Все эти тайны, этот бред,Что завещали нам старухи;Мне нужны вера в чудеса,И рай, и ад, и злых тревога,И если пусты небеса,То сам бы выдумал я бога.Я не стою за них горой,Они пугают лишь невежду,—Но в них для истины святойЯ вижу дивную одежду.