Стихи Леонида Мартынова

О, если бы писали мыО том лишь, что доподлинно известно,—Подумайте, о трезвые умы,Как было бы читать неинтересно! Не думал бы Колумб, что Индии достиг,И Данте не изобразил бы ада,И множества других докладов, песен, книгБыла бы недоступна нам услада. Пойду — у папы римского спрошу:— В непогрешимости удобный догматВы верите еще?—И точно опишу,Как губы папыОт улыбкиДрогнут.

О, до чего по-разному одетыБывают люди раннею весной!Иные, ей нисколько не задеты,Идут-бредут, как чащею лесной,Где белыми снегами замело все,Идет на зверя хмурый зверолов;Иные, даже и без шапок вовсе,Спешат, как будто вовсе без голов;Иные дышат, как цветы живыеПоблизости недвижных ледников;Иные все еще ласкают выиКаракулем своих воротников.И не поймешь, пожалуй, сразу: где тыИ что тут в силе — стужа или зной?Вот до чего по-разному одетыБывают люди раннею весной!

Ночь.Где-то там, на страшной вышине,Спят кратеры и цирки на Луне.А на Земле, конечно, тоже спят.Да, многие разделись и легли,Объяты негой с головы до пят.Но на обратной стороне земли,Где ровно в полночь полдень на часах,Под раскаленным солнцем в небесахБушует день в жарище и в пыли.И стоит передвинуть рычажок,Чтоб ветер нескончаемого дняИз сумрака нахлынул и ожегМеня!И безвозвратно истеклаСекунда-ночь, пахуча и тепла,Как пепел дня, сгоревшего дотла.Да! Спят, конечно, мертвые тела,Да в гулких урнах жирная зола,Да где-то на огромной вышинеСпят кратеры и цирки на Луне,А все земные кратеры кипят!

Никого,Ничего…Ручеек пересох,Только в русле егоСеребритсяПесок. ОнКлубится слегка,Чтоб рука не взяла,Будто вместо пескаТолькоПепел,Зола. НоИ в пепле ещеЕстество не мертво.«Горячо?»— «Горячо!Ничего, ничего!» ВедьПовсюду, вездеИ куда ни шагнем,На остывшей звезде,Где играли с огнем,ХорошенькоПошарь,Углубись, поищи —И пробьются сквозь гарьИзобильяКлючи!

Не будьУвядшим гладиолусом,Все ниже голову клоня,Не говори упавшим голосом,Что это все из-за меня. Я силищей такой могучеюНе помышляю обладать,Чтоб жгучим зноем, темной тучеюТвою нарушить благодать. Ты это знала и тогда ещеВ начале ветреного дня.И не тверди мне убеждающе,Что это все из-за меня!

Мне кажется, что я воскресЯ жил. Я звался Геркулес.Три тысячи пудов я весилС корнями вырывал я лес.Рукой тянулся до небес.Садясь, ломал я спинки кресел.И умер я… И вот воскресНормальный рост, нормальный весЯ стал как все. Я добр, я весел.Я не ломаю спинки кресел…И все-таки я Геркулес.

Между домами старыми,Между заборами бурыми,Меж скрипучими тротуарамиБронемашина движется. Душки трепещут за шторами,—Пушки стоят на платформе,Смотрит упорными взорамиСлавный шофер — Революция. Руки у ней в бензине,Пальцы у ней в керосине,А глаза у ней синие-синие,Синие, как у России.

Этой песне внимали Стокгольм и Марсель.Через греческий дым и турецкую пыльБила в цельЭта песня грядущего.Но,Упорно исследуя каждую щель,Где-то в Чили,В ущельях, за тысячу миль,Дни и ночи ловил полицейский патрульЧеловека, о мире поющего.Потому что решили,Что именно там,Где-то в Чили,Удобней идти по пятамЗа певцом, и травить его гончими,И в безлюдном ущелье заоблачных горНавалиться оравой — и весь разговор,И разделаться с песней — и кончено! Песню эту поймай, песню эту казниИ к началу кровавой безумной резниВ сей же час приступай в нетерпении,И тогда уж не будет тревожить сердецЭта песня, в которую всажен свинец! …И казалось, что замерло пение.Но явились шахтеры из темной землиИ сказали тому, кто командует «пли»:«Что тут ищет патруль? Что случилось, сеньор?Почему в сердце гор вы палите в упор?»А убийца ответил уклончиво:«Я имею инструкции. Кончено!» Так в заоблачном ЧилиМеж каменных глыбБелый свет омрачили.Но певец не погиб,—Он ушел поднебесными тропами,И, сквозь землю пройдяИ смеясь, как дитя,Появился он будто секунду спустяВ самолете над старой Европою. А в заоблачном ЧилиКричали:«Он здесь!»Ибо здесь, на какую ты гору ни влезь,Из-за каждого камня и кустикаЭта песня!И каждый пастух, и шахтер,И хозяева лам за вершинами горСлышат песню!Вы поняли это, сеньор?Очевидно, такая акустика! И не радио это,А голос живой!Всюду слышится песня грядущего.Не убьют ни свинец, ни удар ножевойЧеловека, отважно поющего!

УставОт дрязгСтальных колесИ рева сопл с небес,Я радовался:УдалосьУединиться в лес. Но столь роскошно торжествоБезмолвия в лесу,Что показалось мне:ЕгоЯ не перенесу!

ТакВеликаГора черновиков,Бумаги каменеющая масса,Что, кажется, за несколько вековМне разобраться в этом не удастся. И не отточишьНикаких лопат,Чтоб все пласты поднять вот эти снова,Где происходит медленный распадНеуловимых элементов слова. НоВедь ничто не сгинет без следа —Во что-нибудь оно переродится,И это нечто, скажем кровь-руда,Не мне, так вам однажды пригодится. Быть может, все,О чем ты лишь мечтал,Сольется в бездне кладовых подземныхВ металл, который только бы леталИ для решеток был негож тюремных: В тот матерьял,Которому даноРаботать не по-прежнему на сжатье,А лишь на растяженье, чтоб оноНе превратилось в новое распятье. Возвел яЭту гору не один,И, подымаясь на ее обрывы,В мерцаньи снеговых ее сединЯ различаю многие архивы. Пусть к нимЗа рудокопом рудокопПриложат нерастраченную силу —Напомнит им гора черновиковВсе что угодно, только не могилу.

Со смертиВсе и начинается,И выясняется тогда,Кто дружен с кем,Кто с кем не знаетсяИ кем земля твоя горда.И все яснее освещается,Кто — прав, кто — прах,Кто — раб, кто — знать…А если смертью все кончается,То нечего и начинать!

ПоэзияОтчаянно сложна,И с этим очень многие боролись,Крича, что только почвенность нужна,В виду имея только хлебный колос. Но иногда, в словесном щебне роясь,И там, где не восходит ни зерна,Ее мы обнаруживаем,То естьОна везде, и не ее вина,Что, и в земле и в небе равно кроясь,Как Эребус, венчая Южный полюс,Поэзия не ребус, но вольнаЗвучать с любого белого пятна,Как длинная и средняя волна,И на волне короткой весть и повесть!

Пахнет деньМашинным отделеньемПереполненного парохода. К берегамПлывем мы отдаленным,И хоть ближе год они от года —Разве что грядущим поколеньям,Наконец, покажется природаШироко раскинувшимся лоном,На котором отдохнуть охота,Расставаясь с блещущим салономКомфортабельногоСамолета.

ОтмечалиВы, схоласты,ПтолемеяЮбилей. Но дошла к вамЛет так за стоВесть, что прав былГалилей. НоПлечами вы пожали:Мол, отрексяГалилей! ОтмечатьВы продолжалиПтолемеяЮбилей.

От печкиЯ оттер бы Гоголя.«Свои творения губя, —Я крикнул бы ему, — не много лиБерете, сударь, на себя?!»И, может быть, хоть пачку листиковЯ выхватил бы из огня,Чтоб он послушался не мистиковИ не аскетов,А меня!

ОнПеред намиОткрывает душу,А может быть, и новые моря,И новую неведомую сушу,И глубь, и высь… Короче говоря —Вдруг видно все, чему еще не верятК вчерашнему привычные глаза,Чего вершки вчерашние не мерят,Вчерашние не держат тормоза. Как открывает новую планетуСреди небесной бездны астроном,Так открывать приходится поэтуВесь этот мир. Ведь ни о чем ином —Об этом, что ни миг, то новом миреВедет он нескончаемый рассказ,И горизонты делаются ширеОт этого у каждого из нас.

Он залатан,Мой косматый парус,Но исправно служит кораблю.Я тебя люблю.При чем тут старость,Если я тебя люблю! Может быть,Обоим и осталосьВ самом деле только это нам,—Я тебя люблю, чтоб волновалосьМоре, тихое по временам. И на небе тучи,И скрипучиСнасти.Но хозяйка кораблю —Только ты.И ничего нет лучшеЭтого, что я тебя люблю!

ЛеснойМассивКрасив.Он, расписной,Красней огней,Горелых пней чернее.Когда он чахнет, пахнет он пьянееИ весь гораздо ярче, чем весной. И, ощущая солнце за спиной,Среди роскошества сижу на пне яИ чувствую яснее и яснее,Какой за это платим мы ценой. И листья кружатся, и паукиАэронавствуют на паутинах,Но скоро-скоро, дни недалеки,Осины в лисье-рысьих палантинахНаденут меховые парики —Зима настанет в наших палестинах.

Обыкновенное ненастье,Но мы тревожимся,И намПовсюду грезятся несчастьяИ ужасы по временам.И все как будто не на месте,И небосвод столь мглисто сед,Как будто намПо сто, по двести,А многимИ по тристаЛет.

КричитПиявка на весуВысасывая кровь живую:— Я у него её сосуИ, значит, с ним сосуществую!Но разве мне закон такойДиктуют мудрые преданья!Ко всем охваченным тоскойСосёт мне сердце состраданье!

Короче,Короче, короче!Прошу тебя, не тяни.Короче становятся ночи.Но будут короче и дни. Все срокиОтныне корочеИ каждый намеченный путь.И даже пророкам, пророча,Не следует очень тянуть. И хватитСтоять на пороге.Медлительность — это порок,Рассказывай, что там в итоге,Выкладывай, что приберег!

КнязьСказалНеустанному зодчему:— Сам-то веришь во что от души?Тот ответил довольно находчиво:— Вообще, боги все хороши.Нет богов, что являлись бы лишними,Хоть одни были слишком уж пышными,А другие совсем никудышными.Потому-то и вышло: ВсевышнемуТут и там купола золотят.Впрочем, сам-то я из смутьянского хлыста,Там в религиях нет постоянства,Верят, во что хотят.И за это все боги простят!

Какие вам стихи прочесть?Могу прочесть стихи про честь,Могу прочесть и про бесчестье —Любые вам могу прочесть я,Могу любые прокричать,Продекламировать вам грозно..Вот только жалко, что в печатьОни попали все же поздно.

Как все это случилось, в самом деле?Двадцатый век, с чего он начался?Мелели реки, и леса редели…Но в сизые от дыма небесаАэропланы ухитрились взвиться,И мгла не преградила им пути.И на земле сумели объявитьсяТе, кто решились этот мир спасти,Чтоб снова плодородной и сыроюИзмученная сделалась земля,И сутью государственного строяНе мнились бы ни штык и ни петля,И двери тюрем полетели с петель,И чтоб искусство не было мертво…А ты не только этому свидетель —Свидетелями этого всегоПусть остаются ветхие бойницыИ рыхлый камень вековечных стен,—Ты не свидетель! Ты, как говорится,Виновник этих самых перемен.Ведь все ж не вихрь весенний иль осеннийБесповоротно пробудил умы,—Виновники великих потрясенийИ их творцы не кто-нибудь — а мы!

И снова осень…Велосипедист,Пригнувшийся к своей дрожащей раме,Несется, как осенний пестрый лист,Подхваченный вот этими ветрами;И девушка, которая в киноИграла чеховскую Анну,На перекрестке встречена нежданно,Напоминает осень всё равно;В комиссионке рыжая лиса,Зелено-красный желудь в светофоре —Всё подтверждает, что наступит вскореСентябрьский день.И даже голоса,Которые стремительной веснеСпешат пропеть хвалу свою простую,—И там и тут напоминают мнеПро ту же осеньСытно-золотую.