Стихи Александра Кушнера

Заснешь с прикушенной губойсредь мелких жуликов и пьяниц.Заплачет горько над тобойОвидий, первый тунеядец. Ему все снился виноградвдали Италии родимой.А ты что видишь? Ленинградв зиме его неотразимой. Когда по набережной снегметет, врываясь на Литейный,спиною к ветру человеквстает у лавки бакалейной. Тогда приходит новый стих,ему нет равного по силе.И нет защитников таких,чтоб эту точность защитили. Такая жгучая тоска,что ей положена по правувагона жесткая доска,опережающая славу.

А если в ад я попаду,Есть наказание в адуИ для меня: не лед, не пламя!Мгновенья те, когда я могРискнуть, но стыл и тер висок,Опять пройдут перед глазами. Все счастье, сколько упустил,В саду, в лесу и у перил,В пути, в гостях и темном море…Есть казнь в аду таким, как я:То рай прошедшего житья.Тоска о смертном недоборе.

А на Невском всегда веселей:Так задуман и так он проложен,И ничем Елисейских полейОн не хуже, и в вечность продолженИ, сужаясь, на клин журавлей Он похож,- там, в начале егоОстроклювый горит многогранник.Кем бы ни был ты, раб своегоДуха пленного, путник ли, странник,Местный житель — с тобой ничего Не случится дурного, покаТы на Невском, в ближайшее время…Многоглавая катит рекаВолны; вот оно — новое племя,Подошедшее издалека. Посреди этих женщин, мужчин,В этой праздничной спешке и лениИ в сверканье зеркальных витринОтражаются милые тени:Ты затерян, но ты — не один. Не назвать ли мне их? Но ониВ плащ укутались, лица закрыли,-Так боятся земной болтовни.Хоть бы веточку к нам захватилиИз нетленной, блаженной тени! Три под землю ныряют реки,Знак беспамятства, символ забвенья,И выныривают, как строкиПеренос и её продолженье.То-то рифмы точны и легки! Москвичи нас жалеют, вдалиОт столицы живущих,- не надоНас жалеть, мы глупей бы моглиБыть, живи мы в столице: наградаНам — сквозняк, на Неве — корабли. Одинокая мысль за столом,Без равненья на общую думу,Как сказал бы, мурановский домПредпочтя петербургскому шуму,Баратынский, в смиренье земном. Сам собой замедляется шаг,И душа с ощущеньем согласна,Что нигде не намазано такСолнце жирно и щедро, как масло.Что вина, что обида? — пустяк! И звоню на Калужский, домой:‘Всё бросай, превратим бестолковыйДень бесцельный в осмысленный’ —«Стой,- говоришь,- где стоишь, у Садовой.Я сейчас. Я бегу. Я с тобой».

Ах, что за ночь, что за снег, что за ночь, что за снег!Кто научил его падать торжественно так?Город и все его двадцать дымящихся рекБег замедляют и вдруг переходят на шаг. Диск телефона не стану крутить — все равноСпишь в этот час, отключив до утра аппарат.Ах, как бело, как черно, как бело, как черно!Царственно-важный, парадный, большой снегопад. Каждый шишак на ограде в объеме растет,Каждый сучок располнел от общественных сумм.Нас не затопит, но, видимо, нас заметет:Все Геркуланум с Помпеей приходят на ум. В детстве лишь, помнится, были такие снега,Скоро останентся колышек шпиля от нас,Чтобы Мюнхаузен, едущий издалека,К острому шпилю коня привязал еще раз.

Бывает весело, а сердцу всё грустней.И гул веселия с душой не согласован.Быть может, чашке больно, что на нейУзор не выровнен и плод не дорисован.Быть может, ты, ее на блюдечке вертя,Тем компенсируешь рисунка недостаток.И улыбаешься, как малое дитя.При чем здесь жизнь твоя, при чем миропорядок? При том здесь жизнь моя, порядок здесь при том,Что открывается для сердца свойство мираВисеть на ниточке, на плоскости ребромЗастыв, расщедриться, и вдруг родить Шекспира.И представляется какой-то дальний план,И зренью нет границ, и мысли нет предела.Быть может, Индию минует ураган,Циклон, а только что на волоске висела.

Больной неизлечимоЗавидует тому,Кого провозят мимоВ районную тюрьму. А тот глядит: больница.Ему бы в тот покойС таблетками, и шприцем,И старшею сестрой.

Быть классиком — значит стоять на шкафуБессмысленным бюстом, топорща ключицы.О, Гоголь, во сне ль это все, наяву?Так чучело ставят: бекаса, сову.Стоишь вместо птицы. Он кутался в шарф, он любил мастеритьЖилеты, камзолы.Не то что раздеться — куска проглотитьНе мог при свидетелях — скульптором голыйПоставлен. Приятно ли классиком быть? Быть классиком — в классе со шкафа смотретьНа школьников; им и запомнится ГогольНе странник, не праведник, даже не щеголь,Не Гоголь, а Гоголя верхняя треть. Как нос Ковалева . Последний урок:Не надо выдумывать, жизнь фантастична!О, юноши, пыль на лице как чулок!Быть классиком страшно, почти неприлично.Не слышат: им хочется под потолок.

В Петербурге мы сойдёмся снова,Мандельштама пригласим.Пусть сидит он, смотрит бестолково,Где он, что он, что плохого с ним?Всё в порядке. Ничего плохого.Только слава и табачный дым. Ни полёт с прыжком и пируэтомНе отдав, ни арию — на слом,Мы театру оперы с балетомПредпочли беседу за столомВ измеренье этом,А не в пышном, ложно-золотом. Для такого редкостного гостяНа столе вина у нас букет:Пыльный папский замок, как в коросте,(Ничего хорошего в нём нет),Мозельвейн,- в чём дело? Дело в тосте:Сколько зим и сколько страшных лет! Никакого пролетариатаС обращеньем к взрослому на ты.Как же мучил честно, виноватоОн себя, до полной слепоты,Подставляя лоб покатыйПод лучи всемирной пустоты. Видит Бог, нет музыки над нами,Той, что Ницше вытащил на свет.Мы сейчас её добудем сами,Жаркий повод, рифму и сюжет. Потому и кружатся созвездья,Что, поверх идейных пустяков,Не столетье, а тысячелетье —Мера для прозрений и стихов.Час и два готов смотреть я,Как он курит, к жизни не готов. Вечной жизни. Что ж, пошире шторыДля него раздвину на окне.Что там? Башня, где ночные спорыПри Иванове и КузминеВ хороводы превращались, в хоры,Мы без хоров справимся вполне. Лишь бы сад Таврический зелёный,Как волна морская, шелестелИ мотор нестрашный, полусонный,На стихи полночные летел. Я не знаю, чем закончить этиСтрофы. Нет в запасе у меняВывода. Зато стихи на сетиНе похожи, ночь — не западня,И гуляет ветерВ плотных шторах, кольцами звеня.

Возьми меня, из этих комнат вынь,Сдунь с площадей, из-под дворовых арок,Засунь меня куда-нибудь, задвинь,Возьми назад бесценный свой подарок!Смахни совсем. Впиши меня в графуСвоих расходов в щедром мире этом.я — чокнутый, как рюмочка в шкафуНадтреснутая. Но и ты — с приветом!

Где та скала,скала,скала,с которой сбрасывали вниз,вниз,вниздрожащие тела,за кустик, словно за карниз,цепляющиеся, ведь есть,ведь никуда ж не делась, ждет.О, посмотреть бы, о, залесть,-и xищныx птиц над ней полет. Надеюсь я, что море тампод ней блестит,блестит,блестит,а не лежит обычный xлам,турисцкий сор, житейский стыд,или я путаю еес другой, которую избравxлебнула Сафо забытьене так, как все мы, а стремглав. И я читал,читал,читало том, как нынешний француз-философвзял одну из скална выбор, выбрал на свой вкус,приеxав в Грецию, но лайсобачий путника отвлек —и он присел на самый край,потом отполз и навзнич лег. И разве в пропасть не летиммы, оступаясь, каждый миг,все вместе,каждый со своимотдельным страxом, сколько б книгмы ни читали, заслонитьне в силаx чтеньем смертный вой,стремясь продлить его,продлить,продлить,ведь, жалкий, он — живой!

Дети в поезде топают по коридору,Или входят в чужие купе без разбору,Или, с полки упав, слава богу,что с нижней,Не проснувшись,полночи на коврике спят;Плачут, просят купить абрикосы им,вишни;Лижут скобы, крючки,все железки подряд;Пятилетняя девочка в клетчатой юбкеМне старалась понравиться, вся извелась,Извиваясь, но дядя не шёл на уступки,Книгой от приставаний её заслонясь,А поддался бы, дрогнул — и всё:до Тамбова,Где на дождь, наконец, выходила семья,Должен был бы подмигиватьснова и снова…Там, в Тамбове, будь умницей,радость моя!Дети в поезде хнычут, смеются, томятся,Знать не знают, куда и зачем их везут;Блики, отблески,пыльные протуберанцы,Свет, и тень, и еловый в окне изумруд;Но какой-нибудь мальчик не хнычет,не скачет,Не елозит, не виснет на ручках, как все,Только смотрит,к стеклу прижимая горячийЛоб, на холмы и долы в их жаркой красе!

До свиданья, Кавказ, мы тебя любилиБольше, чем Кострому или Вятку, в горуПоднималась арба в туче белой пыли,И живому поэту погибший форуВ восемь лет баснословных давал, — в рогожу,Очевидно, завернут или холстину? —«В Эриване чума». — «В Ахалцике тоже».Мертвый в гору, а всадник, смутясь, в долину. И когда мне бывает тоскливо, с полкиНе бутылку шампанского (нет бутылки),Не «Женитьбу» беру «Фигаро», а долгийЭтот путь вспоминаю и полдень пылкий, Пост казачий, раскинутые палатки,Горы, словно их плавили и гранили,Горький дым, запах смерти и воздух сладкийИ столичный журнал, где его бранили.

Достигай своих выгод, а если не выгод,То Небесного Царства, и душу спасай…Облака обещают единственный выходИ в нездешних полях неземной урожай,Только сдвинулось в миреи треснуло что-то,Не земная ли ось,-наклонюсь посмотреть:Подозрительна мне куполов позолота,Переделкинских рощ отсыревшая медь.И художник-отец приникаетк РембрандтуВ споре с сыном-поэтом и учится сам,Потому что сильней, чем уму и таланту,В этом мире слезам надо верить, слезам. И когда в кинохроникемальчик с глазами,Раскалёнными ужасом, смотрит на нас,Человечеством преданный и небесами,-Разве венчик звезды его жёлтой погас?Видит Бог, я его не оставлю, в другуюВеру перебежав и устроившись в ней!В христианскую? О, никогда, ни в какую:Эрмитажный старик не простит мне,еврей. Припадая к пескам этим жёлтыми глинам,Погибая с тряпичной звездой на пальто,Я с отцом в этом споре согласен,-не с сыном:Кто отречься от них научил его, кто? Тянут руки к живым обречённые дети.Будь я старше, быть может,в десятом годуРади лекций в столичном университетеЛютеранство бы принял, имея в виду,Что оно православия как-то скромнее:Стены голы и храмина, помнишь? пуста…Но я жил в этом веке —и в том же огне яКорчусь, мальчик,и в небе пылает звезда…

Друг милый, я люблю тебя,А ты – его, а он – другую,А та, платочек теребя, меня,А я и в ус не дую!Каков Шекспир из погребка,Домой, вернувшись на рассвете,В бреду, спадая с тюфяка,В таком спасается сюжете?Чего бы проще, я тебя,А ты меня, а он другую,А та его, но кто любя,Потерпит правильность такую.

Знаешь, лучшая в мире дорога —Это, может быть, скользкая та,Что к чертогу ведет от чертога,Под которыми плещет водаИ торчат деревянные сваи,И на привязи, черные, в рядКатафалкоподобные стаиТак нарядно и праздно стоят. Мы по ней, златокудрой, проплылиМимо скалоподобныx руин,В мавританском построенныx стиле,Но с подсказкою Альп, Апеннин,И казалось, что эти ступени,Барxатистый зеленый подбойНаш мурановский сумрачный генийАфродитой назвал гробовой. Разрушайся! Тони! Увяданье —Это правда. В векаx xолодей!Этот путь тем и дорог, что зданьяПовторяют страданья людей,А иначе бы разве пылалиИпомеи с геранями такВ каждой нише и в каждом портале,На балконаx, приветствуя мрак? И последнее. (Я сокращаюВосxищенье.) Проплывшим вдвоемЭтот путь, как прошедшим по краюЖизни, жизнь предстает не огнем,Залетевшим во тьму, но водою,Ослепленной огнями, обидНет,- волненьем, счастливой бедою.Все течет. И при этом горит.

1 И с первых слов влюблялись, и помедля,И сад был рай, и двор, и подворотня,А что такое платье для коктейля,Не знали мы (не знаем и сегодня),Зато делился мир на тех, кто любитИ кто не любит, скажем, Пастернака,А с Пастернаком купы были вкупеИ карий стриж, и старая коряга. И проходила по столу граница,Можно сказать, по складке и солонке,И торопился кто-то расплатитьсяСкорей, уйти, черт с вами, вы подонки!Теперь не так, не лучше и не хуже,А по-другому. Так, как всюду в мире.Учтивей споры, и доеден ужин,Скучнее жить, но взгляды стали шире. 2 Мне нравятся чужие мерседесы,Я, проходя, любуюсь их сверканьем.А то, что в них сидят головорезы,Так ведь всегда проблемы с мирозданьемЕсть, и не те, так эти неудобства.Пожалуй, я предпочитаю эти.А чувство неудачи и сиротства —Пусть взрослые в него играют дети! Разбогатеть — приятное мечтанье.Уж я бы знал, на что потратить деньги.Мыс Спиналонга, моря полыханье,В траве — крито-микенские ступеньки,Их никуда любил бы не ведущихИ ящериц пугливо-плосколицых…Но я могу представить это лучше,Чем въяве, и не страшно разориться.

Как клен и рябина растут у порога,Росли у порога Растрелли и Росси.И мы отличали ампир от бароццо,Как вы в этом возрасте если от сосен.Ну что же, что в ложноклассическом стилеЕсть что-то смешное, что в тоге, в туманеСгустившемся, глядя на автомобили,Стоит в простыне полководец, как в бане?А мы принимаем условность, как данность.Во-первых, привычка. И нам обьяснилиВ младенчестве эту веселую странность,Когда нас за ручку сюда приводили.И эти могучие медные складки,Прилипшие к телу, простите, к мундиру,В таком безупречном ложатся порядке,Что в детстве внушают доверие к миру,Стремление к славе. С каких бы мы точекНи стали смотреть — все равно загляденье.Особенно если кружится листочекИ осень, как знамя, стоит в отдаленье.

Как пуговичка, маленький обол.Так вот какую мелкую монетуВзимал паромщик! Знать, не так тяжелБыл труд его, но горек, спора нету. Как сточены неровные края!Так камешки обтачивает море.На выставке все всматривался яВ приплюснутое, бронзовое горе. Все умерли. Всех смерть смела с земли.Лишь Федра горько плачет на помосте.Где греческие деньги? Все ушлиВ карман гребцу. Осталось две-три горсти.

Как Святой Себастьян у Беллини в садуСо стрелою гуляет в груди и бедреИ не чувствует боли, и кустик в цветуО нездешней любви шелестит и добре,Так и ты удержать бы за гробом хотелПусть не сами мученья, но символы мук.А попробуй страдальца избавить от стрел —Удивится, а то и обидится вдруг. Эта пыль, эти поручни шатких перил…Слово ‘муки’, признаюсь, смущает меня:Никогда я превыспренних фраз не любил,Лучше грязные голуби, их воркотня,Лучше жалкий, обыденный, будничный планИ размашистый шум городских тополей.Но ни язв не отдам, ни уколов, ни ран —Развлеку ими встречного в царстве теней.

Как я прожил без автомобиляЖизнь, без резкой смены скоростей?Как бездарно выбился из стиля!Пешеход я, господи, плебей. Все равно что в Риме — без носилок,Без рабов, несущих вчетверомИх под солнцем, жалящим затылокСквозь толпу идущих напролом. А еще читаю Цицерона!И к Монтеню-всаднику на грудьПрипадаю, дабы отвлеченноОн меня утешил как-нибудь. Боже мой, сначала колесницыВсе проедут, все пройдут слоны,Промелькнут все упряжи и спицы,Фары все, мечтой распалены… По дороге сумрачной и узкойВслед за ними двинемся пешкомВ те края, что призрачно и тусклоЗа игольным светятся ушком.

Кончились все разговоры,Сколько их было, прямых,Жарких, похожих на споры,Громких и тихих, ночных. Где эти белые ночиИ ледяное вино?Ты еще что-то бормочешь?Все замолчали давно. Хмурится русская проза:По придорожным кустамВетер и жар тепловоза.Где разговор по душам? Где, среди скрипа и лязга,Полубезумная речь?Кажется, чем не завязка,Чтоб на сюжет приналечь? Странно! За то, что суровоСмотрит попутчик во тьмуИ не проронит ни слова, —Ты благодарен ему.

Когда б я родился в Германии в том же году,Когда я родился, в любой европейской стране:Во Франции, в Австрии, в Польше, — давно бы в адуЯ газовом сгинул, сгорел бы, как щепка в огне.Но мне повезло — я родился в России, такой,Сякой, возмутительной, сладко не жившей ни дня,Бесстыдной, бесправной, замученной, полунагой,Кромешной — и выжить единственно здесь лишьбыл шанс у меня.

Лети, лети! Плыви, плыви! Беги,Беги! Ты жив — подxодят все глаголы,И наплевать — какие пустяки! —На вкус любой литературной школы. Что у стручка тяжелого внутри?Рядком сидят в нем ядрышки, как детиИли гребцы галерные,- смотри,Смотри,- нет большей радости на свете. Кто эту жизнь придумал, виноватВ ее страстяx и бедаx перед нами.Но говорят на даче, говорят —И разговор нам слышен за кустами. Xотя б о курсе доллара к рублю,-Как тень, сторонний щастлив наблюдатель,Как гость, как призрак, и: Люблю, люблю,-Он шепчет,- дай мне слово, Председатель, На скорбном пире,- наю, что скажу:Что перед смертью тоже перспективаНужна душе: глядят вослед стрижу —И он, поняв, ныряет приxотливо.

Любить — смотреть в четыре глазаНа днище старого баркаса,На сумрак вспененного вяза! И как в четыре на роялеИграть руки, во все деталиВникать, в рисунок на медали. Надменный профиль полководца,Аустерлиц и его солнце,Что над тщеславными смеется. Любить — забыть о ржавой славе.У одуванчиков в канавеЖелтее цвет,- сказать мы вправе. Четыреруким шестикрылыхЖаль, знать не знающих о милыхСловечках, лестничных перилах, Четыреногом на диванеПолуживотном, и туманеВ глазах, и розочке в стакане. А без животного духовныйМир был бы только лад церковный,Не любящий, а полюбовный.

Любовь кончается известно чем,- разрывомИ равнодушием всегда, везде, у всех.Обречена она,- как жить с таким мотивом,Чужим, предательским? Смешно сказать: успехВозможен. Что? Успех? В безумном деле этом!В земном! Помалкивай и не смеши людей…Молчу, сияющим любуясь горицветом,Он нежно-розовый. Позволь быть все глупей.