Стихи Василия Курочкина

Пусть в Петербурге полмильонаЛюдей хохочет мне в ответ,Я ставлю твёрдо, непреклонноВопрос: нужна она иль нет?И вот, приняв в соображеньеОбъём вопроса, весь, сполна,Я смело вывожу решенье:— Литература не нужна. Когда есть в обществе идея,Она получит кровь и плоть —Так рассуждаю я, жирея(Спасибо, жиру дал господь!).Её, среди житейских шквалов,Выводит практика одна,А не суждения журналов.— Литература не нужна. В былые дни, в былые годыНа всякий час, на всякий деньПисались оды, оды, оды(Как нынче мыслят: дребедень).Теперь, чтоб это всё осмыслить,Есть и «Архив» и «Старина»;Ну что ж к ним нового причислить?— Литература не нужна. Кто гармонических уроковВозжаждет в струнных звуках лир —Для тех есть трагик СумароковИ есть сатирик Кантемир,Петров, Херасков и Державин —Живая оных дней струна —Наш век и без поэтов славен.— Литература не нужна. С утра на службе до обеда,Потом два-три часа обед,Друзей скоромная беседа(Понятно, если женщин нет),Там раут, бал, закуска, ужин,Ночь для любви и для вина,Ну… перед утром отдых нужен…— Литература не нужна. Но чтоб вседневной прозы плесеньСовсем уж не покрыла нас —Нельзя порою и без песенВесёлых, под весёлый час,Но ведь газеты в честь ЭротаНе пишут гимнов, ни одна!Да нет и рифм клубничных что-то!— Литература не нужна.

Где приют для мира уготован?Где найдёт свободу человек?Старый век грозой ознаменован —И в крови родился новый век. Только одно поколенье людейВыступит с новым запасом идей —И с барабанным, торжественным боемВ вечность наш век отойдёт под конвоемУмственных бурь и военных тревог,Время подпишет в кровавый итог,Что в девятнадцатом веке царилаГрубая сила, стихийная сила. Тщетен был опыт минувших веков,Слава героев, умы мудрецов;Тщетно веками скоплялись богатстваРавенства, знанья, свободы и братства.Нужны усилия страшные вновь,Жертвы, мученья, темницы и кровь,Чтоб хоть крупицы от них уступилаГрубая сила, стихийная сила. Все силы духа во все временаВ лапах железных держала она.Чтоб услужить ей, из всех мифологий,Переодевшись, слетаются боги.Непобедимым считался прогресс,Но в наши дни беспримерных чудесВремени дух, изловчась, покорилаГрубая сила, стихийная сила. Вместе с богами и верой людейВремени дух в услуженьи у ней.Зиждущий дух плодотворных сомнений,Зло отрицающий творческий генийДухом сомненья в великих делах,Гением смерти стал нынче в умах, —Так чудотворно умы извратилаГрубая сила, стихийная сила. Знанья для жизни святой идеалВ формулах мёртвых бесследно пропал,Новым циклопам дав знанье природыДля истребленья людей и свободы.В кузницах смерти движенье и стук,И — благо занято множество рук —Светоч сознанья совсем загасилаГрубая сила, стихийная сила! Только сознания светоч угас —Двинулось многое множество массНесокрушимым ни зноем, ни стужейГрамотным мясом безграмотных ружей,Неувядаемым цветом страны,Где для кромешного ада войныЖенщин любить и рожать обучилаГрубая сила, стихийная сила! Массы другие в раздумьи стоят,Видя солдатского зверства разврат,Гимны поют о кровавой расплатеГраждан, погрязших в греховном разврате;Даже приветствуют век золотойРавенства всех — перед смертью одной,В тучах, которыми солнце затмилаГрубая сила, стихийная сила. «Новый в крови нарождается век;Где же свободу найдёт человек?» —Спрашивал Шиллер, взывая к свободе.И девятнадцатый век на исходе —Швабскому гению отзыва нет.Самую жажду свободы в ответПорцией крови, смеясь, утолилаГрубая сила, стихийная сила!

Общество было весьма либеральное;Шли разговоры вполне современные,Повар измыслил меню гениальное,Вина за ужином были отменные.Мы говорили о благе людей,Кушая, впрочем, с большим аппетитом.Много лилося высоких идей,С хересом светлым и тёплым лафитом.Вот, заручившись бокалом клико,Встал, улыбаясь, оратор кружка;Бодро взглянул и, прищурясь слегка,Будто мечтой уносясь далеко,Начал свой спич свысока. Мы уж не слушали спич…Мы будто сделались немы и слепы.Мало того: даже вкусная дичь —Тетерева, дуппеля и вальдшнепыБудто порхнули и скрылись из глаз;С ними порхнуло и самое блюдо…Так поразило всех насВдруг происшедшее чудо. Кто она? Кто её звал?Расположилась, как дома,Пьёт за бокалом бокал,Будто со всеми знакома.Бойко на всех нас глядит…Просит у общества слова…Тс… поднялась… говорит… «Ну её!» — молвил сурово,Гневно махнувши рукой,Некто, молчавший весь ужин,Сдержанный, бледный и злой.Он никому не был нужен;Был он для всех нас тяжёл,Хоть говорил очень мало…С ним мы боялись скандала,Так что, когда он ушёл,Легче нам будто бы стало… Впрочем, мы шикнули обществом всем(Он уже был за дверями)И обратились затемК вновь появившейся даме. Дама собой недурна —Круглые формы и нежное тело…Полно! Да вновь ли явилась она?Нет, эта дама весь вечер сидела.Раньше её мы видали сто раз;Нынче ж, увлекшись общественной ломкою,И не заметили милых нам глаз…Нет! Положительно, каждый из насВстретился с нею как с старой знакомкою. Безукоризнен на даме наряд:Вся в бриллиантах; вся будто из света…Внемлет и дремлет ласкающий взгляд;Голос — как будто стрижи в нём звенят…Дама хоть в музы годится для Фета. Бог её ведает, сколько ей лет,Только, уж как ни рассматривай тщательно,Вовсе морщин на лице её нет;Губы, и зубы, и весь туалетАранжированы слишком старательно. Впрочем, чего же? Румяна, бела,Как госпожа Одинцова опрятная,Вся расфранчённая, вся ароматная,Самодовольствием дама цвела;Дама, как следует дамам, была —Дама во всех отношеньях приятная. Общество наше совсем расцвело.Самодовольно поднявши чело,Как королева пред верным народом,Дама поздравила нас с Новым годом. «Я в Новый год, — говорила она, —Слово сказать непременно должна.(Слушать мы стали внимательно.)Праздник на улице нынче моей.(И согласились мы внутренне с ней,Все, как один, бессознательно.) Полной хозяйкой вхожу я в дома;Я созвала вас сегодня сама;Утром, чуть свет, легионами,Всюду, где только передняя есть,Шубы висят и валяется «Весть»,Я поведу вас с поклонами. Слово моё лучше всех ваших слов.Много вы в жизни сплели мне венков;Вам укажу на соседа я.(Дамы сосед был оратор-мудрец.)Милый! ты был мой усерднейший жрец,Сам своей роли не ведая. Он собирался вам речь говорить,Прежде всего бы он должен почтитьВашего доброго гения.Я вам дороже всех жён и сестёр.(Лоб свой оратор при этом потёр,Будто ища вдохновения.) Верная спутница добрых людей,Няньчу я вас на заре ваших дней,Тешу волшебными сказками;Проблески разума в детях ловлюИ отвечаю: «агу!» и «гулю!»И усыпляю их ласками. В юношах пылких, для битвы со зломСмело готовых идти напролом,Кровь охлаждаю я видамиБлизкой карьеры и дальних степей,Или волную гораздо сильнейМинами, Бертами, Идами. Смотришь: из мальчиков, преданных мне,Мужи солидные выйдут вполне,С знаньем, с апломбом, с патентами;Ну, а мужей, и особенно жён,Я утешаю с различных сторон —Бантами, кантами, лентами, Шляпками, взятками… чёрт знает чемТешу, пока успокою совсемСтарцев, покрытых сединами,С тем чтоб согреть их холодную кровьФетом, балетом, паштетом и вновьИдами, Бертами, Минами. Горе тому, кто ушёл от меня!В жизни не встретит спокойного дня,В муках не встретит участия!Пью за здоровье адептов моих:Весело вносит сегодня для нихНовый год новое счастие. Прочно их счастье, победа верна.В битве, кипящей во все временаС кознями злыми бесовскими,Чтоб защитить их надёжным щитом,Я обернусь «Петербургским листком»,«Ведомостями Московскими». Всё я сказала сегодня вполне,Некуда дальше, и некогда мне,Но… (тут улыбка мелькнула злодейская,В дряхлом лице вызвав бездну морщин)Надо сказать моё имя и чин:Имя мне — «Пошлость житейская». Дрогнул от ужаса весь наш совет.«Пошлость!» — мы вскрикнули. Дамы уж нет. И до сих пор мы не знаем наверное:Было ли это видение скверное, Или какой-нибудь святочный шутНас мистифировал десять минут; Только мы с Пошлостью Новый год встретили,Даже морщины её чуть заметили, — Так нас прельстила, в кокетстве привычная,Вся расфранчённая, вся ароматная,Дама во всех отношеньях приличная,Дама во всех отношеньях приятная.

Роскошь, так уж роскошь —истинно беспутная;Бедность, так уж бедность —смерть ежеминутная;Голод, так уж голод —областию целою;Пьянство, так уж пьянство —всё с горячкой белою. Моды, так уж моды —всё перемудрённые;Дамы, так уж дамы —полуобнажённые;Шлейфы, так уж шлейфы —двух и трёхсаженные;На пол нагло брошеныкамни драгоценные. Нечто лучше женщиныв красоте искусственной,С шиком нарисованной,чувственно-бесчувственной:Обаянье демона,ангела незлобие —Во втором издании«божие подобие». Похоть, так уж похоть —с роковою силоюДеньгам, сердцу, разуму, —всем грозит могилою:Старцы льнут и падают,как грудные деточки,И за ними дети их —плод от той же веточки. Воры, так уж воры —крупные, с кокардами;Кражи, так уж кражи —чуть не миллиардами;Жуликов-мазуриковв эту пору грозную —Как на небе звёздочекв ноченьку морозную. Мелкие скандальчикис крупными беспутствами;Разоренья честныес злостными банкрутствами;Фокусы бумажные,из нулей могущества —И на каждой улицеописи имущества. И на каждой улице,с музыкою, с плясками,Разоряют вежливо,обирают с ласками,И — притоны мрачные,кутежи с злодействами —И убийства зверскиецелыми семействами. И работа вечнаяи неугомонная,И холодность мёртвая,строгость непреклонная,И с трибунсловесников речь всегда медовая,И нужда молчащая,но на всё готовая. Скорбь, так скорбь безмолвная.Горе, как нахлынуло,Всё существованиеразом опрокинуло:Знает погибающий,что никто не сжалится,И, как сноп бесчувственный,сам в могилу валится. Смех, так смех насильственный,злобы не скрывающий:Или разухабистыйи стыда не знающий —Или уж отчаянный,с умоисступлением —Над собой, над ближнимии над всем творением.

Семь тысяч триста шестьдесятДевятый год,Как человек ползёт назад,Бежит вперёд;Семь тысяч триста с лишком летТому назадИзображал весь белый светФруктовый сад.Мы, господа, ведём свой счётС того числа,Когда Адам отведал плодДобра и зла. Семь тысяч лет пошли ко днуС того утра,Как человек нашёл жену,Лишась ребра;С тех пор счёт рёбрам у друзейМужья ведут,Когда в наивности своейИх жёны лгут.И всё обман и всё любовь —Добро и зло!Хоть время семьдесят вековЗемле сочло. Потом мудрец на свете жил, —Гласит молва —За суп он брату уступилСвои права.Потом заспорил род людской,Забыв урок,За призрак власти, за дряннойЗемли клочок;За око око, зуб за зубВедёт войну —За тот же чечевичный суп,Как в старину. Прошли века; воюет мир,И льётся кровь —Сегодня рухнулся кумир,А завтра вновьВстают неправда и порокЕщё сильней —И служат порох и станокСтрастям людей.И спорят гордые умыРодной земли:«Что нужно нам? Откуда мы?Куда пришли? Должны ли мы на общий судТащить всё злоИль чтоб, по-старому, под спудОно легло?Крестьянам грамотность — вреднаИли добро?В семействе женщина — женаИли ребро?Созрел ли к пище каждый рот?Бить или нет?»Так вопрошают Новый годСемь тысяч лет.

О гласности болея и тоскуяПочти пять лет,К прискорбию, её не нахожу яВ столбцах газет;Не нахожу в полемике журнальной,Хоть предо мнойИ обличён в печати Н. квартальный,М. становой.Я гласности, я гласности желаюВ столбцах газет, —Но формулы, как в алгебре, встречаю:Икс, Игрек, Зет. Так думал я назад тому полгода(Пожалуй, год),Но уж во мне свершала мать-природаПереворот.Десяток фраз, печатных и словесных,Пустив умноОб истинах забытых, но известныхДавным-давно,Я в обществе наделал шуму, крикуИ вот — за нихУвенчанный, как раз причислен к ликуПередовых. Уж я теперь не обличитель праздный!Уж для меняОткрылась жизнь и все её соблазны —И нету дня,Отбою нет от лестных приглашений.Как лён, как шёлк,Я мягок, добр, но чувствую, что — гений!А гений — долг.И голос мой звучит по светлым залам:«Добро! Закон!»И падает в беседе с генераломНа полутон. Я говорю, что предрассудки стары —Исчадья лжи, —И чувствую, как хороши омары,Когда свежи.Я познаю, топча ковры гостиных,Вкус старых винИ цену их — друзей добра старинных,Врагов рутин.Я слушал их, порок громивших смело,И понял вдруг,Где слово — мысль, предшественница дела,Где слово — звук. Не знаю, как я стал акционеромИ как потомСошёлся я на ты с миллионером,Былым врагом.Но было так всесильно искушенье,Что в светлом снеЗначенье слов — «уступки», «увлеченье» —Раскрылось мне.Сам деспотизм пришёлся мне по нравуВ улыбках дам —И продал я некупленную славуЗлатым тельцам. Мы купчую безмолвную свершили,И хитрый спичЯ произнёс, когда клико мы пили,Как магарыч.Но всё ещё за милое мне словоСтоя горой,Я гласности умеренной, здоровойЖелал душой.И голосил в словесности банкетной,Что гласность — свет,Хоть на меня глядели уж приветно —Икс, Игрек, Зет. Но пробил час — и образ исполинский,Мой идеал,Как Истину когда-то Баратынский,Я увидал.В глухую ночь она ко мне явиласьВ сияньи дня —И кровь во мне с двух слов остановилась:«Ты звал меня!..»«Ты звал меня» — вонзилось в грудь, как жало,И в тот же мигЯ в ужасе набросил покрывалоНа светлый лик. Почудилось неведомое что-то:Какой-то врагИз всех речей, из каждого отчёта,Из всех бумагМеня дразнил — и, как металл звенящий,Как трубный звук,Нестройный хор, о гласности болящий,Терзал мой слух.Я полетел со стула вверх ногами,Вниз головой,И завопил, ударясь в пол руками:«Нет! я не твой! Нет, я не твой! Я звал тебя с задором,Но этот зовБыл, как десерт обеденный, наборомКрасивых слов.Оставь меня! Мы оба не созрели…Нет! Дай мне срок.Дай доползти к благополучной цели,Дай, чтоб я мог,Обзаведясь влияньем и мильоном,Не трепетать —Когда придёшь, со свистом и трезвоном,Меня карать».

Приди ты, немощный,Приди ты, радостный. Приди — не знающийЛюбостяжания,Приди — не чающийС истцов даяния,Виновных жёнамиНе соблазнившийсяИ лишь законамиРуководившийся,Злом не торгующий,Добра не давящий,СпоспешествующийИ правоправящий!Придите, сильные,Придите, слабые,Правдообильные!Придите — дабы яДеянья честности,Душевной ясностиОбрек известностиПосредством гласности!

Пробираясь житейской дорогойПо колена в грязи иногда —Я от жизни не требую многоИ доволен судьбою всегда.Я довольствуюсь скудною пищейИ дешёвенькой радости рад;По понятьям богатых — я нищий,По понятиям нищих — богат. Раз, один из хранимых судьбою,Говоря хладнокровно со мной,Вдруг как вскрикнет да топнет ногою —Я не взвидел земли под собой.Ну уж вышел распудрен, размылен…Да и тут меня смех разобрал:Ведь кричит, потому что он силен;Я молчу, потому что я мал. Дожидался другого в приёмной:На душе было так тяжело —И народ-то кругом самый тёмный,И погода дурная на зло;Но и тут я решил справедливо,Вспомнив мудрой пословицы глас,Что мы ждём одного терпеливо,Потому что не семеро нас. В ожиданьях питаясь мечтами,Я в одну из тяжёлых минутСогласился вполне с мудрецами,Что в стакане надежды приют.И с судьбой бесполезно не споря,Рассудил, чтобы весело жить:Если пить мне случается с горя,Значит надо и с радости пить. Как жениться пришла мне охота,Я недолго и тут рассуждал:Гардеробишко принял без счёта,Никаких описей не видал.Хоть судьба не мирилась со мною,Так же долог был день бедняка;Но зато уж ни разу с женоюНаша ночь не была коротка. За цветами — плоды сладострастья:Подарит мне подруга детей,И от этого нового счастьяСтанет путь мой ещё тяжелей.Перед смертью, в семейном совете,Я всё сердце детям обнажуИ скажу им: «любезные дети!..»Впрочем, нет! Ничего не скажу. Пусть проходят житейской дорогойПо колена в грязи иногда;Пусть от жизни не требуют многоИ довольны судьбою всегда.Роль наставника мне не пристала;Я и сам не хочу умирать:Если в жизни даётся так мало,Так от смерти уж нечего ждать!

Старый хапуга, отъявленный плутОтдан под суд;Дело его, по решении строгом,Пахнет острогом…Но у хапуги, во-первых, женаОчень умна;А во-вторых — ещё несколько дочек. . . . . . . . . Дочек наставила, как поступать,Умная мать.(Как говорят языком и глазами —Знаете сами.)Плачет и молится каждую ночьКаждая дочь…Ну… и нашёлся заступник сиятельный! Старый хапуга оправдан судом,Правда, с трудом;Но уж уселся он в полной надежде,Крепче, чем прежде.Свет, говорят, не без добрых людей —Правда, ей-ей!Так и покончим, махнув сокрушительный?

Я не поэт, — и, не связанный узамиС музами,Не обольщаюсь ни лживой, ни правоюСлавою.Родине предан любовью безвестною,Честною,Не воспевая с певцами присяжными,ВажнымиЗлое и доброе, с равными шансами,Стансами,Я положил своё чувство сыновнееВсё в неё. Но не могу же я плакать от радостиС гадости,Или искать красоту в безобразииАзии,Или курить в направлении заданномЛаданом,То есть — заигрывать с злом и невзгодамиОдами. С рифмами лазить особого счастияК власти яНе нахожу — там какие бы ни былиПрибыли.Рифмы мои ходят поступью твёрдою,Гордою,Располагаясь богатыми парами —Барами! Ну, не дадут мне за них в АкадемииПремии,Не приведут их в примерах пиитикиКритики:«Нет ничего, мол, для «чтенья народного»Годного,Нет возносящего душу паренияГения,Нету воинственной, храброй и в старостиЯростиИ ни одной для Петрушки и ВасенькиБасенки».Что ж? Мне сама мать-природа оставилаПравила,Чувством простым одарив одинаковоВсякого.Если найдут книжку с песнями разными,ПразднымиДобрые люди внимания стоящей —Что ещё?Если ж я рифмой свободной и смелоюСделаюКроме того впечатленье известное,Честное, —В нём и поэзия будет обильная,СильнаяТем, что не связана даже и с музамиУзами.

Вкруг огня, как бабочка, порхаяИ, как пыль, стряхая род людской —С бледнолицей спутницей лунойШар земной летит, не признаваяНикаких делений над собой;Но у всех народов есть преданье,Что два года — лица без речей —На ночное сходятся свиданье(Где-то там — на гранях мирозданья)Через триста шестьдесят пять дней. Их свиданье мрачно, как могила(Это мы в неведеньи своёмВстречу их приветствуем вином):В столкновеньи свежесть, юность, силаС разрушеньем, тленом и старьём.Старый год согнулся у порога:Он не верит в будущность людей,Он не верит ни в какого бога,Потому что видел слишком многоВ эти триста шестьдесят пять дней. Новый год — тот без году неделя —Тот пришёл, увидел и как тутПобедил предшественника труд!Он горяч, но в нём, и в самом деле,Много сил и множество минут.Но минуты в жизни скоротечныИ в упорной дряхлости своейЗаблужденья, страсти только вечны…Где ж исход предвидится конечныйЧерез триста шестьдесят пять дней? Будет сильно к истине стремленьеИ силён невежества отпор;Совершится правды приговор,Расточится зло и преступленье,Как во мраке кроющийся вор;Вдруг опять, с того или с другого,Мир свернёт с указанных путейПоворотом колеса мирского —И что было, вдруг вернётся сноваЧерез триста шестьдесят пять дней… С Новым годом, братья! Сдвинем чаши;Добрым словом встретим Новый годИ — вперёд! Отважнее вперёд!Пусть добром нас вспомнят дети нашиИ царя благословит народ!Пусть заря всех дремлющих разбудитИ святого торжества идейМрак не сгонит, холод не остудит.С новым счастьем! И что будет — будетЧерез триста шестьдесят пять дней!

Не высок, ни толст, ни тонок,Холост, средних лет,Взгляд приятен, голос звонок,Хорошо одет;Без запинки, где придётся,Всюду порет дичь —И поэтому зовётся:Милый Пётр Ильич! Молодое поколеньеС жаром говорит,Что брать взятки — преступленье,Совесть не велит;Он сейчас: «Уж как угодно,Взятки — сущий бич!»Ах! какой он благородный,Милый Пётр Ильич! Старичков остаток злобный,Чуя зло везде,Образ мыслей неподобныйВидит в бороде;Он сейчас: «На барабанеВсех бы их остричь!»Старички-то и в тумане…Милый Пётр Ильич! С дамами глядит амуромВ цветнике из роз;Допотопным каламбуромНасмешит до слёз;Губки сжав, в альбомы пишетСладенькую дичь, —И из уст прелестных слышит:Милый Пётр Ильич! Там старушки о болонкахМелют, о дровах,Приживалках, компаньонках,Крепостных людях…Он и к этим разговорамПриплетает дичь;А старушки дружным хором:Милый Пётр Ильич! С сановитыми тузамиМастер говоритьИ умильными глазамиСлучай уловить.Своему призванью верный,Ведь сумел достичьАттестации: примерный,Милый Пётр Ильич! Польки пляшет до упада.В картах чёрту брат;И хозяйка очень рада,И хозяин рад.Уж его не разбирают,Не хотят постичь,А до гроба величают:Милый Пётр Ильич!

Мы рано стали жить, игривыми мечтамиДействительную жизнь наивно заменив;Наш вкус, взлелеянный волшебными плодами,Отбросил зрелые плоды, едва вкусив.Мы в ранней юности взлелеяли опасныйЛюдей и общества тщеславный идеал;Мы сжились сердцем с ним, как с женщиной прекрасной;Он жажду подвигов и славы в нас вселял.Он выкинул вдали обманчивое знамя,Он ложным светом нам сулил счастливый день;Как мошки мелкие, мы бросились на пламя,Как дети глупые, свою ловили тень…Слезами и тоской мы жизни заплатилиЗа светлые мечты, за вдохновенный взгляд,За всё, в чём прежде мы смысл жизни находили,В чём нынче видим мы сомнений грустный ряд…Жизнь сбросила для нас воскресные наряды,Мечты о счастии заботами сменя…Так блеск задумчивый и трепетный лампадыБледнеет перед светом дня.

Ночь холодная мутно глядитВ комфортабельный мой кабинет;По бумаге перо неустанно скрипит,А с пера сладкозвучная рифма бежит,И не дремлет… и дремлет поэт. Пусть Полонскому снится: на волке верхомЕдет он по тропинкам волшебной страныВоевать с чародеем-царем,В чудный край, где царевна сидит под замком…Мне иные мерещатся сны. Мне все чудится: семьдесят девять домов…В двух конурках семейство живет,Платит тридцать рублей, без воды и без дров…И я слышу, как хор недовольных жильцовПро Сорокина песни поет. И мне видится площадь я на ней кучера,Согреваясь, друг друга теснятПеред пламенем красным костра,Да на окна глазеют, а там до утраОчень скучно идет маскарад. И я вижу и слышу мороз на дворе:У ворот заливаются псы,В департамент шинельки бегут на заре,А у дам развивается tic douloureux *,У извозчиков мерзнут носы. И все чудится мне, как рабочий идетВ Эльдорадо полунощных стран,Полушубок последний несет,Просит водки… а Ицка ему подаетВместо водки тяжелый дурман. А холодная ночь так же мутно глядитВ комфортабельный мой кабинет,По бумаге перо неустанно скрипитИ поэту весьма справедливо велитЭтим кончить последний куплет.________________________* Мучительный тик (франц.).

— Дороги у вас в околотке!Ухабы, озера, бугры!-Пожалуйста, рюмочку водки;Пожалуйста, свежей икры.— Выходит, что вы не по чину…За это достанется вам…-Пожалуйста, кюммелю, джину;Пожалуйста, рижский бальзам.— Пословица службы боярской:Бери, да по чину бери.— Пожалуйста, честер, швейцарский;Пожалуйста, стильтону, бри.— Дороги, положим, безделки;Но был я в остроге у вас…— Пожалуйста, старой горелки,Галушек, грибочков, колбас.— Положим, что час адмиральский;Да вот и купцы говорят…— Угодно-с ветчинки вестфальской?Стерлядка-с, дичинка, салат…— Положим, что в вашу защитуВы факт не один привели…— Угодно-с икемцу, лафиту?Угодно-с рейнвейну, шабли?— Положим, что вы увлекались…Сходило предместнику с рук…— Сигарочку вам-с: имперьялис,Регалия, упман, трабук.— Положим, я строг через меру,И как-нибудь дело сойдет…— Пожалуйста… Эй! Редереру! —Поставить две дюжины в лед!

I Отуманилась «Основа»,Омрачается «Сион»,«Наше время» в бой готово,«Русский вестник» оскорблен. Доктринеров слышны крикиС берегов Москвы-реки,И в ответ им держат пикиНаготове казаки. II На «Наше время» упованьяЯ возложил: в нем мысль ясна.Читай его. Его сказаньяСуть слаще мирра и вина.Его прогресс не скор, но верен.В нем наложил на каждый листСвою печать Борис Чичерин,Медоточивый публицист.Склонись к нему душою нежной,И ты почиешь безмятежно,И не разгонит даже «День»В твоем уме ночную тень. III Если «День» тебя обманет,Не печалься, не сердись.С «Днем» ненастным примирись,«День» хороший, верь, настанет.Сердце в будущем живет;Только в тех днях будь уверен,На которые ЧичеринИли Павлов восстает. IV Отцы московские, опекуны журналов,Витая в области доктрин и идеалов,Великосветских снов, англо-московских дум,В которой уличной, базарной жизни шумНе может отравить их олимпийской неги,Сложили множество внушительных элегийПро петербургские артели свистунов,Иррегулярные станицы казаков,Пустоголовые фаланги пустоцветовИ юбилеями не взысканных поэтов. Их удержал мой слух, твердят мои уста,Но всех приятней мне и всех милее та,Что в «Русском вестнике» является и слишкомОпределенный цвет дает зеленым книжкам:«Бог журналистики! не дай душе моейДух озлобления, змеи сокрытой сей,Дух отрицания неправды, нигилизма,Но вознеси меня во области лиризма,Где жизнь прелестною является для глазВсеобщей формулой, потоком громких фраз,Неприменимою к отечеству доктриной,В соединении с любезной нам рутиной». V Слышу умолкнувший звук ученой Чичерина речи,Старца Булгарина тень чую смущенной душой.

Я уверен в прогрессе отечества,В просвещенных стремленьях дворянДать богатство наук для купечестваИ духовно насытить крестьян,Но в поспешности юного племени,Беспристрастно когда я взглянуС точки зрения «Нашего времени», яНеурядицу вижу одну. Убежденный глубоко, что родинаОбновилась и минул ей срок,По словам господина Погодина,Дать народам Европы урок;Ибо к правде дорога затерянаВ исторической фальши веков, яС точки зренья Бориса Чичерина,Я ко всяким реформам готов. Ни малейшей не вижу опасностиИ статейку бы мог написатьВ пользу так называемой гласности.Уж наверно прошла бы в печать!Изумила бы все человечествоВерность взгляда в творенье моем, яС точки зрения «Сына отечества»И Ципринусов, пишущих в нем. Пусть все мнения прямо, сознательноВозникают с различных сторон,Ибо Павлов сказал основательно:«Невозможно-де петь в унисон».Я согласен, чтоб с мыслию правоюДан простор был и мысли кривой, яС точки зренья, покрывшею славоюЛьва Камбека с его ерундой. Появилась везде юмористика.Все кричат как о чем-то дурном.Но на днях с наслажденьем три листикаЯ прочел в фельетоне одном.Было столько в нем юмора милого,Что я понял всю пользу сатир, яС точки зренья Никиты Безрылова,Удивившей читающий мир. Уважая свободные мнения.Быт, обычай, преданья и род,Я читаю газет рассужденияКак философ, юрист, патриот.Но, конечно, с достоинством баринаЯ смотрю беспристрастно на них, яС точки зрения Бланка, Самарина,Безобразова Н. и других. Для меня равноправны все нации,Ненавистен мне неграми торг,На сиамцев взглянув в «Иллюстрации»,Прихожу я в невольный восторг;Но еврея, греховно упадшего,Мне «Основа» и разум велит, яС точки зрения Зотова младшего,Звать позорною кличкою: жид. Я на женщин гляжу снисходительно,С точки зренья ученых врачей,И с Юркевичем в розге внушительныйЗамечаю мотив для детей.Новый взгляд доктринера московскогоВ сладкий трепет приводит мой дух, яС точки зрения Миллер-Красовского,Разгадавшего смысл оплеух. Формулируя жизни явленияС соблюдением мер и границ,Я на все приобрел точку зренияИз журналов обеих столиц.Эта точка достойна известности,Ибо нежным растеньем цвететВ вертограде российской словесности,Чтобы вкусный дать обществу плод.

Общество было весьма либеральное;Шли разговоры вполне современные,Повар измыслил меню гениальное,Вина за ужином были отменные.Мы говорили о благе людей,Кушая, впрочем, с большим аппетитом.Много лилося высоких идей,С хересом светлым и теплым лафитом.Вот, заручившись бокалом клико,Встал, улыбаясь, оратор кружка,Бодро взглянул и, прищурясь слегка,Будто мечтой уносясь далеко,Начал свой спич свысока. Мы уж не слушали спич…Мы будто сделались немы и слепы.Мало того: даже вкусная дичьяТетерева, дупеля и вальдшнепыБудто порхнули и скрылись из глаз;С ними порхнуло и самое блюдо…Так поразило всех насВдруг происшедшее чудо. Кто она? Кто ее звал?Расположилась как дома,Пьет за бокалом бокал,Будто со всеми знакома.Бойко на всех нас глядит…Просит у общества слова…Тс… поднялась… говорит… гНу ее!х я молвил сурово,Гневно махнувши рукой,Некто, молчавший весь ужин,Сдержанный, бледный и злой.Он никому не был нужен;Был он для всех нас тяжел,Хоть говорил очень мало…С ним мы боялись скандала,Так что, когда он ушел,Легче нам будто бы стало… Впрочем, мы шикнули обществом всем(Он уже был за дверями)И обратились затемК вновь появившейся даме. Дама собой недурнаяКруглые формы и нежное тело…Полно! Да вновь ли явилась она?Нет, эта дама весь вечер сидела.Раньше ее мы видали сто раз;Нынче ж, увлекшись общественной ломкою,И не заметили милых нам глаз…Нет! Положительно, каждый из насВстретился с нею как с старой знакомкою. Безукоризнен на даме наряд:Вся в бриллиантах; вся будто из света…Внемлет и дремлет ласкающий взгляд;Голос я как будто стрижи в нем звенят…Дама хоть в музы годится для Фета. Бог ее ведает, сколько ей лет,Только, уж как ни рассматривай тщательно,Вовсе морщин на лице ее нет;Губы, и зубы, и весь туалетАранжированы слишком старательно. Впрочем, чего же? Румяна, бела,Как госпожа Одинцова опрятная,Вся расфранченная, вся ароматная,Самодовольствием дама цвела;Дама как следует дама была яДама во всех отношеньях приятная. Общество наше совсем расцвело.Самодовольно поднявши чело,Как королева пред верным народом,Дама поздравила нас с Новым годом. гЯ в Новый год, я говорила она, яСлово сказать непременно должна.(Слушать мы стали внимательно.)Праздник на улице нынче моей.(И согласились мы внутренне с ней,Все, как один, бессознательно.) Полной хозяйкой вхожу я в дома;Я созвала вас сегодня сама;Утром, чуть свет, легионами,Всюду, где только передняя есть,Шубы висят и валяется гВестьх,Я поведу вас с поклонами. Слово мое лучше всех ваших слов.Много вы в жизни сплели мне венков;Вам укажу на соседа я.(Дамы сосед был оратор-мудрец.)Милый! ты был мой усерднейший жрец,Сам своей роли не ведая. Он собирался вам речь говорить,Прежде всего бы он должен почтитьВашего доброго гения.Я вам дороже всех жен и сестер.(Лоб свой оратор при этом потерБудто ища вдохновения.) Верная спутница добрых людей,Нянчу я вас на заре ваших дней,Тешу волшебными сказками;Проблески разума в детях ловлюИ отвечаю: гагу!х и ггулю!хИ усыпляю их ласками. В юношах пылких, для битвы со зломСмело готовых идти напролом,Кровь охлаждаю я видамиБлизкой карьеры и дальних степей,Или волную гораздо сильнейМинами, Бертами, Идами. Смотришь: из мальчиков, преданных мне,Мужи солидные выйдут вполне,С знаньем, с апломбом, с патентами;Ну, а мужей, и особенно жен,Я утешаю с различных сторон яБантами, кантами, лентами, Шляпками, взятками… черт знает чемТешу, пока успокою совсемСтарцев, покрытых сединами,С тем чтоб согреть их холодную кровьФетом, балетом, паштетом и вновьИдами, Бертами, Минами. Горе тому, кто ушел от меня!В жизни не встретит спокойного дня,В муках не встретит участия!Пью за здоровье адептов моих:Весело вносит сегодня для нихНовый год новое счастие. Прочно их счастье, победа верна.В битве, кипящей во все временаС кознями злыми бесовскими,Чтоб защитить их надежным щитом,Я обернусь гПетербургским листкомх,гВедомостями Московскимих. Всё я сказала сегодня вполне,Некуда дальше, и некогда мне,Но… (тут улыбка мелькнула злодейская,В дряхлом лице вызвав бездну морщин)Надо сказать мое имя и чин:Имя мнея,,Пошлость житейская»х. Дрогнул от ужаса весь наш совет.гПошлость!хямы вскрикнули. Дамы уж нет. И до сих пор мы не знаем наверное:Было ли это видение скверное, Или какой-нибудь святочный шутНас мистифировал десять минут; Только мы с Пошлостью Новый год встретили,Даже морщины ее чуть заметили, я Так нас прельстила, в кокетстве привычная,Вся расфранченная, вся ароматная,Дама во всех отношеньях приличная,Дама во всех отношеньях приятная.

Когда любил я в первый раз,Не зная брачной обстановки,Для ради взгляда милых глазЯ разорялся на обновки.И от волненья чуть дыша,Любуясь милой и нарядом,Я страстно говорил,прельщённый нежным взглядом:Во всех ты, душенька, нарядах хороша! Когда ж узнал и рай и адПосредством брачного обряда,Я нахожу, что дамский взглядДешевле дамского наряда.Не тратя лишнего гроша,Стал хладнокровно напевать я:Тебе к лицу, мой друг, и простенькие платья —Во всех ты, душенька, нарядах хороша! Времён минувших стрекулистЕщё владычествует в мире,Хоть вымыт, выбрит, с виду чист,В благопристойном вицмундире —Но всё чернильная душаХранит подьячества привычки —Так чёрт ли — выпушки, погончики, петлички…Во всех ты, душенька, нарядах хороша! Другой, хожалый древних лет,Стал журналистом не на шуткуИ перенёс в столбцы газетСвою упраздненную будку.На черемиса, латыша,На всю мордву валит доносом —Хоть и зовёт его общественным вопросом —Во всех ты, душенька, нарядах хороша! Времён минувших ростовщик,Чуждаясь тёмного позора,Усвоил современный шикИ назвал свой вертеп конторой;Но та же алчность барышаТомит и гласного вампира —Так чёрт ли в том,что ты надел костюм банкира…Во всех ты, душенька, нарядах хороша! Расставшись с шулерством прямым,В виду общественного мненья,Стал шулер зайцем биржевым,Потом директором правленья.Ты сделал ловко антрашаИ мастерски играешь роль ты;Но всё равно: из карт или из акций вольты —Во всех ты, душенька, нарядах хороша! Хоть в наше время не секутДворовых Филек, Ванек, Васек;Но ведь с того же древа прутВ новейших школах держит классик.Греко-латинская лапша —Родня с берёзовою кашей,Так скажем,встретившись с кормилицею нашей:Во всех ты, душенька, нарядах хороша! Закон преследует разбойСо взломом ящиков и ларцев,Но вежливо зовёт «войной»Убийство жён, детей и старцев;Хоть человечество кроша,Атилла всё равно «бич божий»,Какою ни прикрыт национальной кожей —Во всех ты, душенька, нарядах хороша! Пустил бы я во весь карьерКуплет свободно за куплетом;Но в скачках с рифмами барьерПоставлен всадникам-поэтам,Хоть каждый может, не спеша,Предупредительные вожжиСравнить с карательным арапником…попозже…Во всех ты, душенька, нарядах хороша! Что ты посеял — то пожнёшь,Сказали мудрецы в деревне;В веках посеянная ложьКостюм донашивает древний.Когда ж, честных людей смеша,Форсит в одежде современной —Мы с дружным хохотомв глаза споём презренной:Во всех ты, душенька, нарядах хороша! Но скажем твёрдо, не шутя,Хоть светлым днём, хоть тёмной ночью,Когда — заблудшее дитя —Сойдёт к нам истина воочью,Хотя б краснея, чуть дыша,Хотя б классически раздета,Хоть в гаерском плаще весёлого куплета:Во всех ты, душенька, нарядах хороша!

Мы всё смешное косим, косимИ каждый день и каждый час…И вот добычи новой просимУ «Иллюстрации» и вас. Две параллельные дорогиПройти нам в жизни суждено:Мы снисходительны вы строги;Вы пьете квас мы пьем вино. Мы смехом грудь друзей колышем;Вы желчью льетесь на врагов.Мы с вами под диктовку пишемНесходных нравами богов; Мы под диктовку доброй феи;Вы гнома злобы и вражды;Для нас евреи суть евреи;Для вас евреи суть жиды. Мы к сердцу женскому, робея,С цветами, с песнями идем;Вам их учить пришла идеяПосредством плетки с букварем. Для нас забавны ваши вздохи;Для вас чувствителен наш смех.Увы! Мы с вами две эпохиОбозначаем вместо вех. Что ж спорить нам? Простимся кроткоИ станем по своим местам,Вы с букварем своим и плеткой;А мы с запасом эпиграмм.

Розги — ветви с древа знания!Наказанья идеал!В силу предков завещанияРодовой наш капитал! Мы до школы и учителей,Чуть ходя на помочах,Из честной руки родителейПознавали божий страх. И с весною нашей розовойИз начальнических рукГибкой, свежею, березовойНам привили плод наук. И потом, чтоб просвещениемМы не сделались горды,В жизни отческим сечениемНас спасали от беды. В нас развились мышцы крепкие,К нравам праотцев любовь,Ум железный, руки цепкиеИ чуть тепленькая кровь, Так по телу разведенная,Что от сердца никогдаНе бросалась возмущеннаяВ наши щеки от стыда. Розги! ветви с древа знания,Вам хвала превыше похвал.Верный компас воспитания,Наказанья идеал!

Как в наши лучшие годаМы пролетаем без участьяПомимо истинного счастья!Мы молоды, душа горда…Как в нас заносчивости много!Пред нами светлая дорога…Проходят лучшие года! Проходят лучшие года яМы всё идем дорогой ложной,Вслед за мечтою невозможной,Идем неведомо куда…Но вот овраг я вот мы споткнулись.Кругом стемнело… Оглянулись яНигде ни звука, ни следа! Нигде ни звука, ни следа,Ни светлых дней, ни сожаленья,На сердце тяжесть оскорбленьяИ одиночество стыда.Для утомительной дорогиНет силы… Подкосились ноги…Погасла дальная звезда! Погасла дальная звезда!Пора, пора душой смириться!Над жизнью нечего глумиться,Вкусив от горького плода, яИли с бессильем старой девыТвердить упорно: где вы, где вы,Вотще минувшие года! Вотще минувшие годаНе лучше ль справить честной тризной?Не оскверним же укоризнойГосподень мир я и никогдаС бессильной злобой оскорбленныхНе осмеем четы влюбленных,Влюбленных в лучшие года!

Поморная муза резва:В стихах, понимаете, надоУметь, как расставить слова,Чтоб свистнуло с первого взгляда. Умеючи надо шутитьС богиней веселых мелодий;Как вам нужно кушать и пить,Так нужен размер для пародий. Богине мелодий верны,Поморные я все староверыИ скромно, как все свистуны,Свистят, соблюдая размеры. За то им богинею дан,Надежнее стали звенящей,Для битвы с врагом талисман:Стих, мягко и нежно свистящий, Одним услаждающий слух,Других повергающий в холод,И главное: легкий, как пух,Но пошлость дробящий, как молот.

Мчит меня в твои объятьяСтрастная тревога, яИ хочу тебе сказать яМного, много, много. Но возлюбленной сердечкоНа ответы скупо.И глядит моя овечкаГлупо, глупо, глупо. На душе мороз трескучий,А на щечках розы яИ в глазах, на всякий случай,Слёзы, слёзы, слёзы.

Что? стихов ты хочешь, что ли?Услужить бы я готов;Написал бы я для Коли,Только вот беда: нет воли,А без воли нет стихов. В наши будущие годыВысоко для вас взойдетСолнце красное свободы;А про наши про невзгоды,Про цензурные походыДаже память пропадет. Мы упали в рабской роли.Коля! вспомни наши дниВ годы равенства и волиИ хоть добрым словом, что ли,Старых братьев помяни.