Стихи Наума Коржавина

Я раньше видел ясно,как с экрана,Что взрослым стали перестал глупить,Но, к сожаленью, никакие раныМеня мальчишкой не отучат быть.И даже то,что раньше, чем в журнале,Вполне возможно, буду я в гробу,Что я любил,а женщины гадалиНа чет и нечет,на мою судьбу.Упрямая направленность движений,В увечиях и ссадинах бока.На кой оно мне черт? Ведь я ж не генийИ ведь мои стихи не на века.Сто раз решал яжить легко и просто,Забыть про все,обресть покой земной…Но каждый разменя в единоборствоВедет судьба,решенная не мной.И все равнов грядущемновый авторРасскажет, как назад немало летС провинциальною тоскойо правдеМетался по Москвеодин поэт.

Я пока еще не знаю,Что есть общего у нас.Но все чаще вспоминаюСвет твоих зеленых глаз.Он зеленый и победный —Словно пламя в глубине.Верно, скифы не бесследноПроходили по стране.

Я в сказки не верю. Не те уже года мне.И вдруг оказалось, что сказка нужна мне,Что, внешне смирившись, не верящий в чудо,Его постоянно искал я повсюду.Искал напряженно, нигде не встречая,Отсутствие сказки всегда ощущая…Все это под спудом невидное крылось,И все проявилось, лишь ты появилась.

Милая, где ты? — повис вопрос.Стрелки стучат, паровоз вздыхает…Милая, где ты? Двенадцать верстНас в этом месяце разделяет.Так это близко, такая даль,Что даже представить не в состоянье…Я уж два раза тебя видал,Но я не прошел это расстоянье,Так, чтоб суметь тебя разглядетьВновь хоть немножечко…Стены… Стены…Видно, измены меняют людей,Видно, не красят лица измены…

Хотя б прислал письмо ошибкойИз дальней дали кто-нибудь.Хотя бы женщина улыбкойМеня сумела обмануть,—Чтоб снова в смуглом, стройном телеЯ видел солнца свет и власть,Чтоб в мысль высокую оделасьМоя безвыходная страсть.

Девушка расчесывала косы,Стоя у брезентовой палатки…Волосы, рассыпанные плавно,Смуглость плеч туманом покрывали,А ступни ее земли касались,И лежала пыль на нежных пальцах.Лес молчал… И зыбкий отсвет листьевЗеленел на красном сарафане.Плечи жгли. И волосы томили,А ее дыханье было ровным…Так с тех пор я представляю счастье:Девушка, деревья и палатка.

Жить и как все, и как не всеМне надоело нынче очень.Есть только мокрое шоссе,Ведущее куда-то в осень.Не жизнь, не бой, не страсть, не дрожь,А воздух, полный бескорыстья,Где встречный ветер, мелкий дождьИ влажные от капель листья.

Уже июнь. Темней вокруг кусты.И воздух — сух. И стала осень ближе.Прости меня, Господь… Но красотыТвоей земли уже почти не вижу. Всё думаю, куда ведут пути,Кляну свой век и вдаль смотрю несмело,Как будто я рождён был мир спасти,И до всего другого нет мне дела. Как будто не Тобой мне жизнь дана,Не Ты все эти краски шлешь навстречу…Я не заметил, как прошла весна,Я так зимы и лета не замечу. …Причастности ль, проклятья ль тут печатьНе знаю… Но способность к вдохновеньюКак раз и есть уменье замечатьИсполненные сущности мгновенья. Чтоб — даже пусть вокруг тоска и зло,—Мгновенье то в живой строке дрожалоИ возвращало суть, и к ней влекло,И забывать себя душе мешало. Жизнь все же длится — пусть в ней смысл исчез.Все ж надо помнить, что подарок это:И ясный день, и дождь, и снег, и лес,И все, чего вне этой жизни нету. Ведь это — так…Хоть впрямь терпеть нельзя,Что нашу жизнь чужие люди тратят,Хоть впрямь за горло схвачены друзья,И самого не нынче завтра схватят. Хоть гложет мысль, что ты на крест идешь,Чтоб доказать… А ничего не будет:Твой светлый крест зальет, как море, ложь,И, в чем тут было дело,— мир забудет. Но это — так… Живи, любя, дыша:Нет откровенья в схватках с низкой ложью.Но без души — не любят… А душаВсевластьем лжи пренебрегать не может. Все рвется к правде, как из духоты.Все мнится ей, что крылья — в грязной жиже.…Мне стыдно жить, не видя красотыТвоей земли, Господь… А вот — не вижу.

Ты разрезаешь телом воду,И хорошо от неги водной,В воде ты чувствуешь свободу. А ты умеешь быть свободной. И не пойму свои я чувстваПри всей их ясности всегдашней. И восхитительно, и грустно,И потерять до боли страшно.

То свет, то тень,То ночь в моем окне.Я каждый деньВстаю в чужой стране. В чужую близь,В чужую даль гляжу,В чужую жизньПо лестнице схожу. Как светлый лик,Влекут в свои вратаЧужой язык,Чужая доброта. Я к ним спешу.Но, полон прошлым всем,Не дохожуИ остаюсь ни с чем… …Но нет во мнеТоски,— наследья книг,—По той стране,Где я вставать привык. Где слит был яСо всем, где всё — нельзя.Где жизнь моя —Была да вышла вся. Она своеТвердит мне, лезет в сны.Но нет ее,Как нет и той страны. Их нет — давно.Они, как сон души,Ушли на дно,Накрылись морем лжи. И с тех широтСюда,— смердя, клубясь,ВодоворотНесет все ту же грязь. Я знаю сам:Здесь тоже небо есть.Но умер тамИ не воскресну здесь. Зовет труба:Здесь воля всем к лицу.Но там судьбаМоя —пришла к концу. Легла в подзол.Вокруг — одни гробы.…И я ушел.На волю — от судьбы. То свет, то тень.Я не гнию на дне.Я каждый деньВстаю в чужой стране.

Стопка книг… Свет от лампы… Чисто.Вот сегодняшний мой уют.Я могу от осеннего свистаНенадолго укрыться тут.Только свист напирает в окна.Я сижу. Я чего-то жду…Все равно я не раз промокнуИ застыну на холоду.В этом свисте не ветер странствийИ не поиски теплых стран,В нем холодная жуть пространства,Где со всех сторон — океан.И впервые боюсь я свиста,И впервые я сжался тут.Стопка книг… Свет от лампы… Чисто…Притаившийся мой уют.

Гуляли, целовались, жили-были…А между тем, гнусавя и рыча,Шли в ночь закрытые автомобилиИ дворников будили по ночам.Давил на кнопку, не стесняясь, палец,И вдруг по нервам прыгала волна…Звонок урчал… И дети просыпались,И вскрикивали женщины со сна.А город спал. И наплевать влюбленнымНа яркий свет автомобильных фар,Пока цветут акации и клены,Роняя аромат на тротуар.Я о себе рассказывать не стану —У всех поэтов ведь судьба одна…Меня везде считали хулиганом,Хоть я за жизнь не выбил ни окна…А южный ветер навевает смелость.Я шел, бродил и не писал дневник,А в голове крутилось и вертелосьОт множества революционных книг.И я готов был встать за это грудью,И я поверить не умел никак,Когда насквозь неискренние людиНам говорили речи о врагах…Романтика, растоптанная ими,Знамена запылённые — кругом…И я бродил в акациях, как в дыме.И мне тогда хотелось быть врагом.

Сочась сквозь тучи, льется дождь осенний.Мне надо встать, чтобы дожить свой век,И рвать туман тяжелых настроенийИ прорываться к чистой синеве.Я жить хочу. Движенья и отваги.Смой, частый дождь, весь сор с души моей,Пусть, как дорога, стелется бумага,—Далекий путь к сердцам моих друзей.Жить! Слышать рельсов, радостные стоны,Стоять в проходе час, не проходя…Молчать и думать…И в окне вагонаПить привкус гарив капельках дождя.

Сначала не в одной грудиЖеланья мстить еще бурлили,Но прозревали: навредит!И, образумившись, не мстили.Летели кони, будто вихрь,В копытном цокоте: «надейся!..»То о красавицах своихМечтали пьяные гвардейцы…Все — как обычно… Но в тишиПрадедовского кабинетаЛомаются карандашиУ сумасшедшего корнета.Он очумел. Он морщит лоб,Шепча слова… А трактом ПсковскимУносят кони черный гробНавеки спрятать в Святогорском.Пусть неусыпный бабкин глазСледит за офицером пылким,Стихи загонят на Кавказ —И это будет мягкой ссылкой.А прочих жизнь манит, зовет.Балы, шампанское, пирушки…И наплевать, что не живет,-Как жил вчера — на Мойке .И будто не был он убит.Скакали пьяные гвардейцы,И в частом цокоте копытИм также слышалось: «надейся!..»И лишь в далеких рудникахПри этой вести, бросив дело,Рванулись руки…И слегкаКандальным звоном зазвенело.

Вьюга воет тончайшей свирелью,И давно уложили детей…Только Пушкин читает ноэлиВольнодумцам неясных мастей.Бьют в ладоши и «браво». А вскореВетер севера трупы качал.С этих дней и пошло твое горе,Твоя радость, тоска и печаль.И пошло — сквозь снега и заносы,По годам летних засух и гроз…Сколько было великих вопросов,Принимавшихся всеми всерьез?Ты в кровавых исканьях металась,Цель забыв, затеряв вдалеке,Но всегда о хорошем мечталаХоть за стойкоювдрызгв кабаке —Трижды ругана, трижды воспета.Вечно в страсти, всегда на краю…За твою необузданность этуЯ, быть может, тебя и люблю.Я могу вдруг упасть, опуститьсяИ возвыситьсядух затая,Потому что во мне будет битьсяБеспокойнаяжилка твоя.

Что ж, и впрямь, как в туман,Мне уйти — в край, где синь, а не просинь.Где течет Иордан,—Хоть пока он не снится мне вовсе. Унести свою мысль,Всю безвыходность нашей печали,В край, где можно спастисьИль хоть сгинуть, себя защищая. Сгинуть, выстояв бой,В жажде жизни о пулю споткнуться.А не так, как с Тобой,—От Тебя же в Тебе задохнуться. Что ж, раздвинуть тискиИ уйти?.. А потом постоянноВидеть плесы ОкиВ снах тревожных у струй Иордана. Помнить прежнюю боль,Прежний стыд, и бессилье, и братство…Мне расстаться с Тобой —Как с собой, как с судьбою расстаться. Это так все равно,—Хоть Твой флот у Синая — не малость.Хоть я знаю давно,Что сама Ты с собою рассталась. Хоть я мыслям чужим,Вторя страстно, кричу что есть силы:— Византия — не Рим.Так же точно и Ты — не Россия. Ты спасешься?— Бог весть!Я не знаю. Всё смертью чревато.…Только что в тебе есть,Если, зная, как ты виновата, Я боюсь в том краю —Если всё ж мы пойдем на такое —Помнить даже в боюГлупый стыд — не погибнуть с Тобою.

Предельно краток язык земной,Он будет всегда таким.С другим — это значит: то, что со мной,Но — с другим. А я победил уже эту боль,Ушел и махнул рукой:С другой… Это значит: то, что с тобой,Но — с другой.

Поэзия не страсть, а власть,И потерявший чувство властиБесплодно мучается страстью,Не претворяя эту страсть.Меня стремятся в землю вжать.Я изнемог. Гнетет усталость.Власть волновать, казнить, прощатьНеужто ты со мной рассталась?

Ночь. Но луна не укрылась за тучами.Поезд несется, безжалостно скор…Я на ступеньках под звуки гремучиеБыстро лечу меж отвесами гор.Что мне с того, что купе не со стенками:Много удобств погубила война,Мест не найти — обойдемся ступеньками.Будет что вспомнить во все времена.Ветер! Струями бодрящего холодаВялость мою прогоняешь ты прочь.Что ж! Печатлейся, голодная молодость.Ветер и горы, ступенька и ночь!

Старинная песня.Ей тысяча лет:Он любит ее,А она его — нет. Столетья сменяются,Вьюги метут,Различными думамиЛюди живут. Но так же упрямоВо все временаЕго почему-тоНе любит она. А он — и страдает,И очень влюблен…Но только, позвольте,Да кто ж это — он? Кто? — Может быть, рыцарь,А может, поэт,Но факт, что она —Его счастье и свет. Что в ней он нашелОзаренье свое,Что страшно остатьсяЕму без нее. Но сделать не можетОн здесь ничего…Кто ж эта она,Что не любит его? Она? — Совершенство.К тому же онаЕго на землеПонимает одна. Она всех другихИ нежней и умней.А он лучше всехЭто чувствует в ней… Но все-таки, все-такиТысячу летОн любит ее,А она его — нет. И все же ей по сердцуБольше другой —Не столь одержимый,Но все ж неплохой. Хоть этот намногоСкучнее того(Коль древняя песняНе лжет про него). Но песня все так жеЗвучит и сейчас.А я ведь о песнеВеду свой рассказ. Признаться, я толкомИ сам не пойму:Ей по сердцу больше другой…Почему? Так глупоЗачем выбирает она?А может, не скукаЕй вовсе страшна? А просто как людиЕй хочется жить…И холодно ейОзареньем служить. Быть может… не знаю.Ведь я же не Бог.Но в песне об этомНи слова. Молчок. А может, и рыцарьВздыхать устает.И сам наконецОт нее устает. И тоже становитсяЭтим другим —Не столь одержимым,Но все ж неплохим. И слышит в наградуПокорное: «да»…Не знаю. Про тоНе поют никогда. Не знаю, как в песне,А в жизни земнойИ то и другоеСлучалось со мной. Так что ж мне обидно,Что тысячу летОн любит ее,А она его — нет?

Паровозов голосаИ порывы дыма.Часовые поясаПролетают мимо.Что ты смотришь в дым густой,В переплет оконный —Вологодский ты конвой,Красные погоны.Что ты смотришь и кричишь,Хлещешь матом-плеткой?Может, тоже замолчишь,Сядешь за решетку.У тебя еще мечты —Девка ждет хмельная.Я ведь тоже был, как ты,И, наверно, знаю.А теперь досталось мнеЗа грехи какие?Ах, судьба моя в окне,Жизнь моя, Россия…Может быть, найдет покойИ умерит страсти…Может, дуростью такойИ дается счастье.Ты, как попка, тут не стой,Не сбегу с вагона.Эх, дурацкий ты конвой,Красные погоны.

От судьбы никуда не уйти,Ты доставлен по списку, как прочий.И теперь ты укладчик пути,Матерящийся чернорабочий.А вокруг только посвист зимы,Только поле, где воет волчица,Чтобы в жизни ни значили мы,А для треста мы все единицы.Видно, вовсе ты был не герой,А душа у тебя небольшая,Раз ты злишься, что время тобой,Что костяшкой на счетах играет.

От дурачеств, от ума лиЖили мы с тобой, смеясь,И любовью не назвалиКратковременную связь,Приписав блаженство этоВ трудный год после войныМорю солнечного светаИ влиянию весны…Что ж! Любовь смутна, как осень,Высока, как небеса…Ну, а мне б хотелось оченьЖить так просто и писать.Но не с тем, чтоб сдвинуть горы,Не вгрызаясь глубоко, —А как Пушкин про Ижоры —Безмятежно и легко.

О Господи!Как я хочу умереть,Ведь это не жизнь,а кошмарная бредь.Словами взывать я пытался сперва,Но в стенках тюремных завязли слова. О Господи, как мне не хочется жить!Всю жизнь о неправедной каре тужить.Я мир в себе нес — Ты ведь знаешь какой!А нынче остался с одною тоской. С тоскою, которая памяти гнет,Которая спать по ночам не дает. Тоска бы исчезла, когда б я сумелСпокойно принять небогатый удел, Решить, что мечты — это призрак и дым,И думать о том, чтобы выжить любым.Я стал бы спокойней, я стал бы бедней,И помнить не стал бы наполненных дней. Но что тогда помнить мне, что мне любить.Не жизнь ли саму я обязан забыть?Нет! Лучше не надо, свирепствуй! Пускай! —Остаток от роскоши, память-тоска.Мути меня горечью, бей и кружись,Чтоб я не наладил спокойную жизнь.Чтоб все я вернул, что теперь позади,А если не выйдет,- вконец изведи.

Неужели птицы пели,Без пальто гуляли мы?Ранний март в конце апреляДавит призраком зимы. Холод неба, зябкость улиц,Ночь без бодрости и сна…Что-то слишком затянуласьНынче ранняя весна. Как тот призрак с места сдвинуть,Заблистать в лучах реке?Мир в пути застрял — и стынетОт тепла невдалеке. Это всё — каприз природы,Шутки солнечных лучей…Но в родстве с такой погодойДля меня весь ход вещей. Все, с чего гнетет усталость,Все, что мне внушало злость,Тоже кончилось, осталосьИ торчит, как в горле кость. В светлых мыслях — жизнь иная,Сам же — в этой дни влачу:Что-то вижу, что-то знаю,Чем-то брежу — и молчу. Словно виден свет вершины,А вокруг все та же мгла.Словно впрямь — застрял, и стынуНа ветру,вблизи тепла.