Стихи Григория Корина

Еще развиднеется. Каждому будет свое.Серое небо раздвинется или прольетсяПенною чашей дождя или вспыхнет копьеИ залетит в твое сердце из храмины солнца.Еще развиднеется. Раньше ли, позже на час,На день ли, на год, тебе ли увидеть, другому.Серое небо очнется, внезапно лучасьПо лицам прозябшим,По каждому сердцу больномуЕше развиднеется. Только стерпеть, не смотретьВ панцирь свинцовый, над нами воздвигнутый с ночиВот она — наша над нами последняя третьЖизни земной и глядит в ослабевшие очи.Еще развиднеется. Мается небо, и мыНедопроявлены Богом, и мир недостроён,Так мы и будем на свет порываться из тьмы,Нас миллиард на земле или в небе нас трое.

Закат красней гранатаВ гранатовом ряду.Себе в огне закатаЯ места не найду.В таком самосожженьеЕго я не видал —Ни облачка, ни тени,Бушующий обвал.Но сумраком объятый,Стихает он окрест,И падают гранаты,И оживает лес.И в алых струйках сокаНад тьмой ночных лесовДыханье слышу БогаИ сборщиков плодов.

Он вернулся с осколком в сердцепосле войныи попал на сборище сатаны,и судил того,на ком не былои тени вины,а могот позорного сборища отвертеться.Но повинуясь указке,он,ни старый, ни юный,образованный человек,ни за что, ни про чтов душу плюнултому,кто был чист и прям,как весенний побег.Больше он не делал подлости,десять лет смотрит людям в глаза,но осталосьот его подлинностито,что сказалдо постыдного «За!»Каждый раз я его выгораживаю –осколок в сердце, тяжкие времена,но сколько прощенья емуу Музы ни выпрашиваю,она —отрешена.

Хорошо тебе, Арсений, с ангелом твоим,Верно он с тобою ладит, шестикрылый Серафим.Верная душа поэта всем должна быть дорога,Не напрасно твоя рифма до конца была строга.Никаких царапин в слове никогда не допускал,А своей пролитой крови алый не гасил накал.Носовым платком повяжешь, остановится сама,Сколько твоей крови знала та военная зима.Верно, это помнить должен шестикрылый Серафим,Хорошо тебе, Арсений, будет с Ангелом твоим.Вспоминать не будешь боли, да и кровушки своей,Хорошо тебе на воле, там, где вечный соловей.Книгу для него откроешь, там, где спрятаны стихи,И склонитесь дружно двое, осторожны и тихи.И душа вольется в душу, словно в дом родной войдет,И начнет вас где-то слушать отдаленный небосвод.Может, звезды ближе к ночи по-над книгою взойдут,И Господь тебя увидит и, незримый, станет тут.Хорошо тебе, Арсений, за тебя спокоен я,Ты покоя не нарушил в смутных грезах бытия.Услыхать бы только где-то голос твой, увидеть взгляд,Возле глаз полоски света, знаю, и теперь горят.Никому не стал в обузу, знаю, радостью зажегУлетающую музу и волшебный сапожок.Верно, он доволен, весел, Шестикрылый Серафим,Облетать все грады, веси, да с послушником своим.

Если слово сына родногоВознеслось выше слова отца,Все равно это Слово отцовоПроникает в людские сердца.Все равно это сердце отцово,Неизбывность его словаря,Воскрешает и голос Рублева,И забытый удар звонаря.

Что хочешь — не прочесть, не высказаться вслух,Билета не купить, из дому не уехать,Куда тебя влечет неудержимый дух,Куда тебя зовет мучительное эхо.И это ты – мой мир, земля моя, страна,Где входа не найти и выхода отсюда,И с первых взрослых лет томиться у окна,Всю кровь из жил твоих не выпустят покуда.Кто выдумал тебя, кто проволоку свилУ дома, за крыльцом, на поле и за лесом,И ниву разорил и все столбы свалил,И держит на цепки под сатанинским прессом.

На кого я рассержен, о Боже!Что он знает помимо питья,Кроме собственной кожи и рожи,Кроме мусорных снов бытия.Он копается в них с дня рожденьяПотому, что сулили емуВсепобедной судьбы восхожденье,А на нищенство дали суму.Вот и рыщет по дням и ловчитсяТут и там набрести на кусок.То в нем волк заскулит, то лисица,И на рыбий протянет возок.Он и здесь, на знакомом кладбище,Разворует оградку, пропьет.Сын материи Бога не ищет,А покойник и так проживет.

Что ни делаешь — все клином —Из беды — в другую прешь,И в своем пространстве львиномВся вот-вот пойдешь под нож.Перессорились округи,И пойди угомони,У людей в руках не плуги,А родня в крови родни.Город Бога! Наше горе,На плечах Христовый Крест.Успокой людское море,Скоро жить всем надоест.Солнце пало на Голгофу,И хлопочет пилигрим,Чьи Евангельские строфыМытарь вспомнит перед ним.Мы торгуем всем, чем можем,Даже продаем свой ум,Но ничто мы не умножим,Уходя из чума в чум,Уходя из дома к дому,В города из городов.Господи! Мы впали в дремуИ сползаем в спящий ров.Все проспали. И свободуТрудно увидать из рва.Делай, что тебе в угоду,Прорастет твоя трава.

Для поэта жизнь самаРедко выбирает время.И не требует умаИ не сводит всех со всеми.От войны до мирных дней,От волны до стен ГулагаТолько боль одна ясней,И обманчива бумага.Докопаться до всего,Ждать полвека перемены.Хватит ли на одногоЧей-нибудь ответ бесценный.Время не сольется вмигВ море в океан и в реку,У него свой черновик,Беловик — не близок веку.Как ни бьешься, не поспеть,Авгиевы сплошь конюшни.Ты кого хотел воспеть,Вечный, рыщущий, воздушный.

Мы стоим на последнем пороге.Меркнет ум наш и совесть и честь.Напиши гениальные строки,Не найдется, кому их прочесть.Всех живьем поглотил телеящик,И глядим из-за толщи стекла,Каждый сам для себя, как образчикРасщепленного атома зла.Из цветного ночного кошмараТелеглаз, телерук, телеплеч —Неотвратною силой удараСатанинский ликующий меч.

С психиатриейя столкнулся впервые,когда на побывку с фронтавернулся мой брат.И после,когда кашалотыпрогнали отца с работы,и не мог его устроитьуже никакой оклад.Между событьями этимиросло и другое событье –не хотела моя подругадаже думать о нашем быте.Повита цветными снами,мне рассказывала утрамиоб одной и той же драме.Постепенно меня родныеобучили психиатрии,познакомили с психиатрамитолковымии непредвзятыми,с аптечными знакомыми,и мои связистали огромными.И пользуясь моментом,тайком становлюсь пациентом.

Ложь,Измену,ТрусостьИ вранье,—И тогда легко под небесамиИ терять н находить свое.Даже если станешь легче тени,Не утратишь света бытия,Лишь бы — миновало разночтеньеЛжи,Измены,Трусости,Вранья.

Книгу мою рубили,Мне ничего, привык,Но как мне, ногой в могиле,Слышать дочерний крик.Душу мою ломали,Мне ничего, привык,Но как ей, в самом начале,В кровь прикусить язык.Вижу слезы дочерние,Вижу книгу ееВ цепких лапах у черни,Жирной, как воронье,–Повесть дочки о деде,Слезы ее по нем,Там, в Китайском проезде,Посекли топором.Был бы русским он, сваном,Или был латышом,А родился он страннымОткровенным жидом.Сын фашистом повешен,Да и двое других,Кто воздушным, кто пешимШли в рядах фронтовых.Но и этого мало,Чтобы плакать о нем.Там, в Китайском, бывалом,Под державным огнем.

Девяностолетние подругиНе расторгнут по дороге руки,И не выпустят из видуДалеко ушедшую планиду.За столом, за стопкой новых писем,Взгляд у каждой строг и независим.И протяжно нал словами дышат,Словно их слова далеко слышат.Словно каждый из людей так близок.И уселась старшая за список,Спешный список из пяти страничек,Именами строго ограничен,С мелочью последнею для храмаВ нем самоубийц — немая драма.А в другом — мольба об убиенных,Их хватило бы для двух вселенных.А другая — ошупью колдует,То ли пишет, то ли вдруг рисует.Слепнет быстро, а подруга глохнетНи одна из них в сердцах не охнет —Поустали. Вышли. День весенний.И сухой, и всюду дух сирени.Из конца в конец пройдут по саду,Долгий день свой подчиняя ладу.А придут: помолятся, подремлют,А проснутся — вспоминают землю,Как деревья ароматно дышат,Слышит их земля — они не слышат.

Очень хочется пожить!Да пожитки очень жидки,Да и жизнь — в узлах вся нить,Не покрыть ничем убытки,Да и в чем кого винить,Не бьло бы хуже пытки.Очень хочется пожить!Дурью голову сложитьНа веселые открытки.

Зачем мне сетовать и злиться,Все то, что есть, я выбирал.И я живу теперь в столице,Живу — заправский либерал.И трын-трава, что было, будет,И, как ни будет, — трын-трава,И странно, что кого-то судят,Скажите, судят за слова.

Никого мне не дай превзойти,Никого мне не дай обидеть, —Лучше всех мне прижать к груди,И сроднить всех и в славеУвидеть.Возгорайся у края, душа,Открывайся, как птицамСкворешник,И прими всех, кто жил прегреша,И всех сирых и всех безутешных.О смотри, не оставь никогоБез молитвы, без вещего слова,Для себя не возьми ничегоИз реки, из амбара земного.Ты подвластна судьбе мировой,И, как облако, выйдешь из пара,И стезей уходя роковой,Встанешь там, где награда и кара.

Дай мужества! Со мною горе дружится,Беда открыла настежь ворота.Четвертый месяц черный ворон кружитсяИ каркает: еще не та, не та.Снег всюду грязный, как перелицованный,Ну, что еще ты уготовишь мне?Дочь гипсовой кроватью окольцована,Больные сны разбужены в жене,И ни двора, и ни кола, как на войне.

Ты лети, не улетая,Сорок дней еще твоихДлань протянута святаяНа путях, тебе родных.Вмиг душа твоя взалкалаИ помог Господень дух —Тяжести земной не сталоГолос вдруг окреп и слух.Напоследок: — Оля, Оля!Род Цветаевский звала,Чтоб взыграла снова воляИ Маринины крыла.Всем ты назначала встречи,Сыну, матери, отцу,Чтобы ждали все, кто вечен,И представили Творцу.На прощанье нас просила:Вы просите. Бог подаст!Сделает, все сделать в силах,И поддержит Божий Глас.

Была своя походка —Ничтожество всегда стремилось к власти,Но властью награждалось лишь отчасти.Свой суд был у ничтожестваИ мета, монумента.Ничтожество всходило на трибуны,И мраморным бывало и чугунным.Развенчано ничтожество столетьем,Но что поделать нам с его наследьем, —И честного все держит на прицеле,И честного все держит на пределе.

Я сам слезу свою утру,Я здесь родился, здесь умру,И здесь я буду похоронен.О чем сказать, сказать кому,Как выстроили мы тюрьму,Как я Россию проворонил.Как проворонили мы всеИ нивы, и леса, и реки,И всей ее былой красе,И всем нам всажен нож навеки.

Скорей умереть, провалиться,Не видеть, не видеть, не знать,Как ближних своих сторониться,Как долго живым умирать.

Строжайшая, всегда один попрекИз узких уст вдруг достигал кого:Не так нам говорил об этом Бог!И ни к чему — пудами позолота.Строжайшая! Скромнейшая из всех,Всегда на помошь шла ты, тише тени…И знала чем помочь, и чем утешить грех,Пред Господом склоняясь на колени.Строжайшая! Свет Божий освещалЕй путь в тюрьме к больному и калеке,И все выслушивал Он и всегда прощал,И тяжкие ее влажнели веки.Строжайшая! Кто ни просил ее,И кто ни ждал всегда ее опоры,Как будто бы при ней возникло бытиеИ занебесные открылись всем просторы.Строжайшая! Какой тяжелый крестМне вверила в беспамятное время,И не при Вас ли ощутил благую весть,И всем своим делился я со всеми.Строжайшая! Волшебней на РусиНе знал я проповедницы. И следомВсе повторяю: — Бог услышит, ты проси…Проси, проси, и даст, и я твержу об этом.Строжайшая! Столетняя почти,Ты не обидела, не помрачила душуНичью на пересылочном пути,Ни в тюрьмах, ни в губительную стужу.

Опричник, сына своегоПошли в Афганистан.В Мадриде что? Там ничего,Там лондонский туман.Сидят и спорят столько летПро хельсинскую блажь.Охрану дай и дай советИ пусть свершит вояж.В Мадриде просидит штаны,А там бы он копнул.Опричник, голова страны,Пошли его в Кабул.А то смутят правами ум,Забудет и отца,Как Аллилуева, под шум,Махнет из-под венца.А ты и мудр, ты и вещ,Все расскажи емуПро Прагу и про Будапешт,Про польскую чуму.Ну, что тебе, скажи, Кабул,Ты три страны сразил.Опричник, стар ты и сутул,А сын твой полон сил.Как англичане, просидимТам восемьдесят лет,Зря церемонишься ты с ним,Мадрид – один лишь вред.

Гудки заводские, трамваиЗвенящие, гул грузовых,Вид города — неузнаваем —На грани секунд роковых.Стоят перед лязгом армадыИ словно плюют ей в ответ,Как насмерть, не видят преграды,Кав будто восстал белый свет.И видеть не в силах орущихШоферов такси, грузовых,Почти под колеса снующихИ старых и молодых, —С ума, посходили как будто,С кем дело имеют — орут!В миг всех разметут в это утро —Костей своих не соберут!И гнев бесконечной армадыВрывается в шумный капкан,По стенам музея — снаряды,Под стенами — толпы пражан.