В немую путаницу улиц, как будто в логовище зла, по ломким коркам мёрзлых лужиц, ночь синим змием уползла. Мой дом подобен месту боя, но не понять, что сталось здесь. Я хлеб жую на кухне стоя, мне просто нужно что-то съесть. Ведь каждой ночью, то и дело, мне травит душу Сатана и травит, сволочь, оголтело тем, чем изводится страна. Он мне глаза раскрыл до мерок телескопических зеркал и мой покой с великой верой на веки вечные украл. Он небо выкрасил цветами гниющих язв и детских слёз, и деньги чёрными руками, как будто солнце, преподнёс. И оказалось – был слепой я. Прозрев – заклался палачу… И видеть стал перед собою, то, что я видеть не хочу. И рушилась моя держава… И полыхали в войнах дни... И подымался Див двуглавый, и падал в красные огни... Я отупел от долгой боли. Я водку жру в глухой тоске. Я зверем выть хочу на воле! Я рыбой плыть хочу в реке! – – – В хрустальном зареве зарницы лучи, как письмена из книг… Ложатся думы на страницы, листаются страницы вмиг. О, миг приятельности чуткой, к росе, к шмелю, к чертам лица… Но не к ощеренным желудкам и неизбежности конца. И страшно мне не видеть краха, и на глаза навесить тьму. И снова Сатане от страха я руку «дружески» пожму. Но если всё не обернётся, и русский бог ушёл в загул, я вспыхну сам частицей солнца и хвост лукавому прижгу. Сгорю. С ума сойду в дурдоме. Потом – ни попадя кому – скажу: «В Гоморре и Содоме я был свидетелем всему». И взгляд таинственный приму я – больного скорбью дурака, чей путь – сквозь козни напрямую! Куда? – не ведомо… Пока!
