Стихи Василия Комаровского

Сад сегодня тихой дрожьюИ туманом весь окутан,Вялый лист к его подножьюОбронен и перепутан. Он шумит, шумит широко,Лес дубовый, лес соседний.Как печальна, как глубока,Эта песнь в тоске последней. Милый друг уехал в поле,За волками, на удачу.Я гадаю поневоле…Ну а вечером — поплачу.

Тишиною, умершей зарею,Еще полн успокоенный дом.И серебряно-светлой пороюНочь приходит и меркнет кругом. Выхожу и стою у порога.Мне дышать холодно и легко.Снег синеет. Темнеет дорога.И деревья молчат глубоко. Вижу — тают последние тениУ сиренево-сизых берез.Дар ненужный — смотрю — на ступениВетер черные сучья принес. И над садом я вижу небрежно,Поднялась и стоит, как тогда,И глядит, одиноко и нежно,Голубая, живая звезда.

Из сизых туч, летевших мимо,И из созвездий без числа,О призрак с взглядом серафима,О ночь, — ты мантию несла! Я видел: пьяными волнамиВсе море потемнело вдруг.Расплавленными ступенямиУпало солнце в мертвый круг. В долине смутной и вечернейСтонало что-то. Кто-то звал.Она спускалась все безмернейНа выси огненные скал. И с моря двинулась прохлада,И скоро день совсем потух.В пыли мелькающее стадоУсталое, загнал пастух. Тверди случайную молитвуИ вежды сонные смежай.А завтра гаснущую битву,Безумец, первый продолжай!

Ты посмотрел. Поля блаженны.И ясен ястреба полет.И запоздалый, и смятенный,Туман к лощинам припадет. Смотрел ты, огненный и ранний,И лезвием горит река.Блестят отточенные грани,Летят и блещут облака. Сверкает праздник колокольныйНад травами росистых нег.И зверь ночной, лесной и дольный,Хоронит хищный свой набег. Потухших снов мне было мало.Поющих — и забытых слов.Пусть это пламя ликовалоС своих сафирных берегов. Веселый блеск, движенье пятенНа этих солнечных ветвях,Весь мир, — он не был мне понятенВ своих звенящих зеленях.

День ниспадал, незримыми парамиПронизанный. В дыханье тяжком трав.Ночь подошла, смиренными тенямиК земным полям ласкаясь и припав. И душный сон меня объял глубоко.Быть может, тьма обильно пролилась,Быть может, ночь тревогою потокаЗдесь в тишину сурово ворвалась. Но день другой вставал непобедимо.Вода и холод. Мокрые кусты,Продрогшие от утреннего дыма,Струятся робко в небе красоты. Кругом леса, шумящие просторно,И ветер тучу рвет со всех сторон.Как радостно кричит железный воронНавстречу дням, крылатым, как и он!

Князь-Епископ сегодня гарцует.Свита скачет на пегих конях.В соснах бешено ветер танцует,Бегло вьется в густых сединах. Всюду эта глубокая осеньК бурым, сизым лесам прилегла,Где склубились у северных сосенДым, и темная сырость, и мгла. И смеется, и полнится лаемВоздух влажно-соленый окрест.И в тумане едва замечаемНа соборе сияющий крест. Горделивая скачет охота,Где недавние жаты овсы.Князь-Епископ – сегодня заботаТолько эти веселые псы!

Вдали людей, из светлых линий,Я новый дом себе воздвиг.Построил мраморный триклинийИ камнем обложил родник. Холмы взрывая дважды плугом,Я сеял трепетной рукой.И стали за волшебным кругомКолосья, тишина, покой. И сад шумит. Колеблят воды,Прияв, осеннюю звезду.Но я сегодня в дом свободыКого-то суеверно жду. Смутит ли он нескромным эхомЛисты тускнеющих аллейИ шумным опорочит смехомПростор молитвенных полей. Прискачет всадник в броне медной.Или усталая женаПридет ко мне в одежде бедной,И непонятна, и бледна. Кто знает? – или недруг тайныйВойдет в отворенную дверьРассказом горести случайнойТревогу разбудить потерь.

И горечи не превозмочь,— Ты по земле уже ходила —И темным путником ко мне стучалась ночь,Водою мертвою поила.

Дыханьями целебными врачуяИ дуновеньем жарких островов,Ты притекло, без устали кочуя,До каменных – до наших берегов. И сумраком свисающим объято,И с якорей срывая корабли,Течешь назад – бездонное когда-то –Бессильное у мертвенной земли. И с горечью, теперь усугубленной,Земную муть с собою уноси!И пеной брызг, и легкой, и соленой,Мои глаза и душу ороси! Но к пристани иного новосельяМоей души веселую печаль,Моей души изменчивое зелье,Слабеющим движеньем не причаль.

Insania Воскресшей памятью к истлевшим именамЯ уходил, неосторожный,В померкшие поля, по стертым ступеням.С душой тоскующей мешая фимиам,Как с этой пылью придорожной. В туманной прелести морская полосаСквозь дым скользящий протекала.И ветер шевелил и трогал волоса,И утра брезжила тревожная краса,Вставало солнце – и сверкало. И в дымной пристани проснулись корабли,В песок окутанные вязкий.Их крылья в небосвод подняться не смогли.И маки темные стоят. И отцвелиУ мутных вод забытой ласки. Отчалить медленно на чутком корабле?Соленый ветер развевался.Но снасти сплетены в запутанном узле.Остаться… Или плыть к невидимой земле?И я стоял – и колебался: Там гордых мучениц горячая тоскаСвою любовь запечатлелаЗа медной тишиной и тяжестью замка.Да не дотронется случайная рукаИх недоступного предела.

Со всех сторон, морозный и зыбучий,Ночной простор со всех сторон хрустит.И, в пыль снегов мешая дым колючий,Широкие напевы шелестит. И по стезям извилистого следа,Впрягая пса в узорчатый ремень,Пустынен бег кочевий самоеда,Голодных стад безрадостная тень. И к берегам лиловым океана,Где черных вод блуждающий пустырь,Молвою вод, пургою ураганаНесет свой вздох угрюмая Сибирь. И холодней незыблемого снега,Синее льда и Лены холодней,Полярных стран скучающая нега,Сверкает ночь блистанием кремней.

В душе земля с подземным, злым огнем.А сверху стебли тонко перевились.И небо есть — и в черный водоемПотоки звезд бесчисленно склубились. Колючий снег истаял и ушел.По берегам зазеленели вёсны.В моей душе цвело жужжанье пчел,Благоуханий запах перекрестный. В последний час на землю упадетОсенний плод, и сладкий, и упругий.Тогда услышу гул внезапных вод,Услышу крик оледенелой вьюги!

Благодарю тебя за этот тонкий яд,Которым дышит клен осенний,И городских небес зелено-мутный взгляд. За шумы дальние, за этот поздний час,И эти жесткие ступени,Где запыленный луч зарделся — и погас.

Июльский день. Почти пустой музей,Где глобусы, гниющие тетради,Гербарии – как будто Бога ради –И черный шлем мифических князей. Свиданье двух скучающих друзей,Гуляющих в прохладной колоннаде.И сторожа немое: «не укра?ди»,И с улицы зашедший ротозей. Но Боже мой – какое пепелище,Когда луна совьет свое жилище,И белых статуй страшен белый взгляд. И слышно только – с площади соседней,Из медных урн изогнутых наяд,Бегут воды лепечущие бредни?

Я обругал родную мать.Спустил хозяйские опалы.И приходилось удиратьОт взбешенного принципала. Полураздетый, я заснул,Голодный, злой, в абруцкой чаще.И молний блеск, и бури гул,Но сердцу стало как-то слаще. И долго, шалый, по горамСкакал и прыгал я, как серна.Но, признаюсь, по вечерамНа сердце становилось скверно. С холодных и сырых вершинСпущусь ли в отчую долину?Отдаст ли розгам блудный сынСвою озябнувшую спину? Нет. Забывая эту ширь,Где облака бегут так низко,Стучись, смиренный, в монастырьСтранноприимного Франциска. Доверье, ласка пришлецу.Меня берут – сперва как служку.Пасу овец, или отцуНесу обеденную кружку. На всё распределенный день:Доят коров, и ставят хлебы,И для соседних деревеньВершат молитвенные требы. Или на сводчатой стенеРисуют ангельские кудри…А после мессы, в тишине, –Дела еще смиренномудрей. Постятся. Спаржа и салат.Лишь изредко крутые яйца.Из мяса же они едят –И тоже редко – только зайца. Послушен, кроток, умилен,Ищу стигмат на грешном теле.Дни чисты. Разум усмирен.И сновиденья просветлели. На пятый месяц, наконец,Дрожит рука, берусь за кисти.Ее, гонявшую овец,Господь направи и очисти! Ползком вдоль монастырских стенНа ризах подновляю блики.Счищаю плесень: едкий тленПопортил праведные лики. Мадонна в гаснущей заре.Святой Франциск, святой Лаврентий,И надписи на серебреНа извивающейся ленте. Или с востока короли,В одежде празднично-убранной,В чалмах и перьях, повезлиХристу подарок филигранный. Или под самым потолком,Где ангел замыкает фреску,Рисую вечером, тайком,Черноволосую Франческу.

О страннике, одетом в плащ зеленый,Расплакалась апрельская тоска.Грустят снега. И сыростью влюбленнойВ еловый лес спустились облака. Сквозит туман. И в чермных котловинахСтоит форель в стеклянной глубине.И с каждым днем всё выше, гривой львиной,Взлетает солнце в золотом огне. Ты, Рюбецаль, над горной стороноюРаскатистым копытом простучиИ, промелькнувши челкой вороною,Шальной поток внезапно протопчи!

Над городом гранитным и стариннымСияла ночь — Первоначальный Дым.Почила Ночь над этим пиром винным,Над этим пиром огненно-седым. Почила Мать. Где перелетом жаднымСлетали сны на брачный кипарис —Она струилась в Царстве СемиградномВ зияньи ледяных и темных риз! И сын ее. Но мудрости могильнойВкусивший тлен. И радость звонких жал?Я трепетал, могущий и бессильный,Я трепетал, и пел, и трепетал.

В твоем холодном сердце мудрецаТрибун, и жрец, и цензор — совместится.Ты Кассия заставил удавитьсяИ римлянам остался за отца. Но ты имел придворного льстецаГорация — и многое простится…И не надел, лукавая лисица,Ни затканных одежд, ни багреца. Пасется вол над прахом Мецената,Растет трава. Но звонкая цитатаПорою вьет лавровые венки. Пусть глубока народная обида!Как мерный плеск серебряной реки —Твой острый слух пленяла Энеида.

Toga virilis На площадях одно лишь слово — «Даки».Сам Цезарь — вождь. Заброшены венки.Среди дворов — военные рожки,Сияет медь и ластятся собаки. Я грежу на яву: идут рубакиИ по колена тина и пески;Горят костры на берегу реки,Мы переходим брод в вечернем мраке! Но надо ждать. Еще ДомицианВершит свой суд над горстью христиан,Бунтующих народные кварталы. Я никогда не пробовал меча,Нетерпеливый, — чуял зуд плеча,И только вчуже сердце клокотало.

Пускай почтарь трубит с высоких козел,Летит письмо в открытое окно,Но Фихте Вам всю душу заморозилИ Вам весна и осень — всё равно? Звучат ручьи — бессонны, неустанны,Зеленым светом тлеют светляки.Взойдет луна. Кругом цветут каштаныИ девушки — мы собрались в кружки. Всем христианам новое стремленьеОт глубины души дает весна.В такие дни Ваш холод — преступленье…Но господин барон, как сатана?

Листок сухой, без жизни и названья,Я думал, май еще далек,Но веет здесь весеннее дыханье,Уже летает мотылек. Окроплены незримою рукоюВесны душистые цветы.И я вошел с сердечною тоскоюВ твой светлый сад.Простишь ли ты?

Изгнанники, из тьмы пещер,Мы провожали жадным взглядомПо морю яркому надменный бег галер,Перебегавших к Симплегадам. Исчезли. Взор блуждает, туп.Печаль поет свои литии.Но в криптах памяти воскресла радость труб,Аргира в бармах Византии. Под истязаньями веригЗажглись языческие ласки.Победы вспомнились разубранных квадриг,Пиров полуночные пляски. Как будто в позабытый скит,В пустыню каменного зноя,Стопою легкою императрица ЗояВошла – и сердце бередит.

Здесь груды валенок и кипы кошельков,И золото зеленое копчушек.Грибы сушеные, соленье, связки сушек,И постный запах теплых пирожков. Я утром солнечным выслушивать готовТорговый разговор внимательныхъ старушек:В рассчеты тонкие копеек и осьмушекТак много хитрости затрачено — и слов. Случайно вызванный на странный поединок,Я рифму праздную на царскосельский рынок,Проказницу, — недаром приволок. Тутъ гомон целый день стоит, широк и гулок.В однообразии тупом моих прогулок,В пустынном городе — веселый уголок.

Печален воздух. Темен стыд.И не обут, и не умыт,У запертых еще дверейСтою. Репейник и пырейПокрыты каплями росы.Пускай мне ноги лижут псыВ саду почтенного отца.И не заплаты беглеца,Не копоть омертвелых рук,Водивших в зное рабий плугИ с принужденностью тупойСвиней в скалистый водопой;Но эта пыль земного злаВ душе так тускло-тяжела,Что даже если б и возникРодителей веселый крик,Когда бы даже мать самаМеня бы повела в дома,Чалму стараясь развязать,Я не сумел бы рассказать…Отцу бессовестный палач,Не удержал бы женский плач! Испить на дне пустой душиНе уксус казни… только вши,Исчадье вавилонских дев,Испытывать внезапный гневИ устыдиться, что на судНесешь заплеванный сосуд!

Июньской зелени дубов, прохладно-черной,И полдню-золоту, и сини, точно горной,И белым облакам – в ответ – молчат сердца.Забывшие любить, усталые бороться,Усталые глядеть и видеть без концаКак медленно течет и терпеливо льетсяЗеленая вода. Вот мертвая пчелаУпала с сломанною веткой. Поплыла.И рябью движется в мучительном значеньиКак этот летний день в сверкающем свеченьи?