Тысяча восемьсот четвертого годаРекрут брали по всей Руси. Бонапарте,Брезгая консульством, молвил: «Я Император».Сытая бунтами Франция иго надела;Слабым соседям не спорить: признали с поклоном;Сильные ж с гневом отвергли, злое предвидя.Англия, враг коренной, поднялась кораблями,Цесарь ратью на суше; Царь православныйК ним пристал, и с той поры началасяНа десять лет война: великие сечи,Сходки на смерть безвестных друг другу народов,Смены царств и владык, гульбы по столицам:С юга на север, с востока на запад; от моряБурным приливом к Москве и отливом к Парижу.Вдоволь стоило денег, и крови, и плачаВсем, покуда Бог виновника скорбей,Свергнув с престола, по смерть не запер в неволю.Видели мы чудеса; с трудом им поверятВнуки. Вначале никто их не чаял; но простоВоинов новых, взамен отставных и умершихДвух с пятисот, по всей Руси набирали.Волости Спасской крестьянин Макар Еремеев,Горев по прозвищу, младший в семье из трех братьев,В город губернский свезен. В присутствие: годен!«Лоб!» Забрили. Пошел он на Царскую службу.Биться с врагом. Поплакал он на прощанье.Есть и о чем: жена у него молодая,Сын по девятому году, парень отменный,Умный, красавец, весь в матушку Мавру Петровну.Вот на нее поглядеть, так сам надорвешься:Словно вдова безмужная, голосом вопит.Слезы ручьем! А сколько слов причитаетЛасковых мужу, колючих себе с сиротою!Вспомнить невмочь, а где пересказывать? Деверь,В сани ее посадив, увез уж насильно.Горев с другими пошел в свой полк гренадерский.В полгода там обучился приемам ружейным,Шагу, заряду, пальбе, глазам, поворотам,Словом, всему, что знает исправный служивый.В пору как раз. Полкам поход за границу.Спешно в Австрию звали, на выручку, русских.Всем не вдруг поспеть. Кругом на переднихВраг налег. Пробились штыками навстречуБратьи, идущей к ним с Отцем Государем.Стали лицем к лицу противники в битву:Тут цветки созрели в ягоды волчьи,Тут легло людей, что в жатву колосьев,Кровь лилась, что брага на свадебном пире.Горев сражался, покуда ноги держали:Рана в плече от осколка гранаты; другаяПулею в ляжку; пикой в левую рукуТретья; в голову саблей четвертая; с неюЗамертво пал. Разъезд неприятельский утромПоднял, а лекарь вылечил. Пленных погналиВсех во Францию. Минул год с половиной;Мир заключили, вечный, до будущей ссоры.С миром размен; и многих оттоль восвоясиРусских услали. Забыли о бедном Макаре!Беден всяк вдали от родины милой;Горек хлеб, кисло вино на чужбине:Век живи, не услышишь русского слова!В Бресте дали им волю кормиться работой.Русскому только и надо: и трое французовС ним не потянутся; наш увидит чужое —Сметит и вмиг переймет; они же, Бог с ними,Смотрят на наше, да руки врознь, а не сладят!В теплом краю от стужи дрогнут всю зиму;Жгут в очагах, дрова переводят, а печиНет догадки сложить!.. Премудрые люди!Тем да сем промышляя, нажился Горев;Выучил ихний язык, принялся за грамоть, —Нашу он знал, — и мог бы там поселиться,Дом завесть и жену: позволяли; и денегДали б казенных на первый завод; но МакаруТошно навек от святой Руси отказаться,Некрестей в свет народить с женой беззаконной.Думает: «Вырос ли Федя, мой парень отменный?»Тужит: «Жива ли красавица Мавра Петровна?»Наполеон меж тем взять новое царствоВздумал: Гишпанию алчному надо вдобавок!С сыном король не ладил. «Милости просимВ гости! — сказал Бонапарте: — Соседнее дело,Мир». Те спроста приехали; он их, лукавый,В ссылку обоих за стражей; и землю с народом,Брата как куклу им в короли, и присвоил.Ладно бы всё, да лиха беда: не даются!Силой бери! И, полк за полком, через горыРать повалила, всякое племя земное.С прочими вечные слуги французов, поляки.С ними наши, кто был в полону. И МакаруВелено вновь под ружье, под ранец в полпуда:Бейся насмерть, а не за матушку Русь, а уж Бог вестьЗа что! На смех играет судьба человеком!Люто стал за святыню народ богомольный:С ядом, не только с мечем. И даром что Горев,Истый наш брат христианин, не грешен в кощунстве,Не драл икон, не сквернил церковных сосудов,Даже других унимал, не бояся насмешки, —Всё бы плохо попасть чернецам либо черни.В том и зло, что правый вравне с виноватымГибнет в смуте войны и горячек мятежных:Где разбирать? Господь на том свете рассудит!Но Бог милостив был и вывел МакараЖива-здорова; немногих в числе, как пришельцевДочиста смел с земли своей полуостров.В то же время другую войну на противномСвета краю завел губитель; и войскаСтолько с ним, что в месяц двадцать пять тысячТратить мог: его ж окаянное слово!Шли к Москве напролом, и дорого стоилКаждый шаг на Руси; но вождь не жалеет:Много в запасе! Пусть лягут на приступах тмами,Две под Смоленском, четыре в полях Москворецких,Лишь бы нам величаться в Кремле златоверхом.Бог попустил, на кару гордыни. Кутузов,Вечная память ему, сшепнулся с морозом;Выбрал крепкое место, так, чтобы мимоВзад ни вперед ступить нельзя сопостату,Выждал и стал вымораживать, словно хозяинИз дому вон тараканов. Недруги в драку:Нет удачи! Погреться? Заперты двери.Съесть бы! Падерой конской лакомись вволю.Бегство пошло; тут меч, и голод, и холод,Всё против них: живые шатались как тени;Мертвыми путь усеян: на версту сотня!Вождь ускакал восвояси за новою ратью;Наша вперед, а немцы к ней приставали:Первый — преемник Фридриха, после и Цесарь;Там и все. Числом встречались уж равным;Либо, как в Кульме, малым великое делоДелалось, к диву военных, к спасению мирных.Царь хвалил, чужие сказали спасибо:Лестно было назваться воином русским.Бедный Макар! где ты был? что делал? Он жадноСлушал вести, носимые шумной молвою;Скрыть бы хотели, но шило в мешке не таится.Рейн перешли, во Франции русские. СильноСердце забилось у Горева; птицей из клеткиРвется в стан земляков: «Не стыд ли, не грех лиЗдесь злодею служить? Палит он из пушекВ наших, а я за него ружье заряжаю!Надо бежать; лишь ноги становятся хилы,Бок от раны болит, и ломит к ненастью.Ну! да с Богом: авось дойду». И сберется.После раздумье возьмет: «С ума ли я спятил?Сто ли верст пути? Нет! тысяча будет.Схватят, воротят, судом расстреляют как труса:Англинских пуль испугался-де; русское имяВтянут в поклеп; а там одному мне не многоСделать: Гореву взять Париж не под силу!Волей разве служу, не по долгу присяги?Рад бы в Сибирский, да в рай грехи не пускают».Он бы решился; но не было воли Господней,Новый искус судившей долготерпенью —Пятую рану, в ногу пониже коленаМеткий Ростбиф хватил его под Тулузой.Кончилась тут и война. Бонапарте на островЭльбу уплыл, а новый король из Бурбонов,Умный старик и русским давно благодарный,Всех велел отыскать, снабдить и отправитьВ родину: так возвратился Горев в Россию.Срок не дошел, но раны сочлися за годы:В чистую! Вольный казак! Не стар еще: сорокС чем-то. «Лишь бы жива была Мавра Петровна,Радость моя, да Федя, парень отменный,Вырос в люди, мой свет: за всё слава Богу!С ними я так заживу, что горя не вспомню;Буде же вспомнится прошлое, вдвое веселья».Так Макар Еремеев, по прозвищу Горев,Едучи в дом, рассуждал. Всё новое платьеСшил, как должно иметь солдату в отставке,Сиречь при деньгах: он сберег их на случай,Так, что мог нанять лошадей и одеться,Даже годик прожить. Жене он в подарокВез прекрасный платок французский. А сынаЧем подарить? «Дитя? Чего ему надо?»Вот, как ближе подъехал к той волости Спасской,Спрашивать стал на кормежках Макар у хозяев,Жив ли, здоров ли тот-другой из знакомых.Диво ему: про многих вовсе не знают,Тех же, что знают, куда налице их не много, —Помер, в бегах, на службе, ушел да уехал;Дома, да хвор, с Николы лежит на полати.Страшно своих помянуть. Собрался насилуС духом. Ответ был надвое, больше хороший:«Федор Макарович жив и здоров; обзаконенТретий уж год на дочери земского, ВереКарповне. Тесть пожалел приданого, правда;Но ведь им же всё, как схоронят скупого.Зять и сам не беден; семья их большаяВымерла вся в тот год, как пленных французовГнали, и мы от них чумели; осталсяОн да дура Маланья от старшего дяди». —«Где же мать у него?» — «А Бог ее знает!Мы не знавали; на свадьбе хлебом и сольюБлагословляла вдова Агнея просвирня».Охнул Горев: «Красавица Мавра Петровна!Царство небесное! грусть заела в разлуке».В самое Преображенье, в престольный их праздник,Прибыл Макар в село, и прямо к обедне.В церкви всё ново: иконы, и утварь, и ризы.Поп молодой, из ученых; дьякон и схож быС сыном старого, только велик и дороден;Причет — ребята; свечу лишь выносит всё тот жеТихон бобыль, но оглох и от лет полоумен.Церковь битком набита; узнал до десяткаГорев, но ждет с терпеньем, как кончится служба.«С миром!» К кресту приложились. У выхода давка.Вот купчиха нарядная, в ферезях, в бусах,Толстая, кровь с молоком, то с той, то с другоюВ губки чок да чмок, и сорокой лепечет.Вот попадья к щеголихе: «На чашечку чаю,Матушка, к нам!.. Пожалуйста, Мавра Петровна!»Горев глядь, она. В чаду от восторга!Прямо к ней: «Сокровище! свет ненаглядный!Радость! узнай: я муж твой». — «Мертвец! помогите, —Крикнула та, — я мертвых боюся до смерти».Женщин сбежалось; им на руки так и упалаВ обморок; в дом увели, на кровать, и от шумуЗаперли дверь: он только и видел хозяйку.Говор в народе, спросы, и суды, и ряды:Знай вертись, служивый, на все на четыре.Вот, борода седая, купец долгополый,С брюхом, с медалью: — «Кто ты, брат, и откуда?» —«Здешний крестьянин, потом солдат Государев;Был в полону, в отставку выпущен; ГоревПрозвищем; здесь вот сошелся с женою». —«Спорить в другом не хочу; но Мавры ПетровныЗвать женой не моги: то прошлое дело;Нынче я ей муж. Оставь нас, а пачеЕй не кажись: сердечная бредит с испуга.Бог простит по незнанью; но полно ж, приятель».Молвил купец и пошел. Счастлив же он! ГоревЧуть не вцепился в важную бороду. «Некресть! —Воскликнул: — взял жену от мужа живаго!Слыхан ли грех такой в земле православной?»Жалко стало всем. Отец Инокентий,Спасский священник, отвел Макара в сторону;Начал ему толковать, что он понапраснуРопщет: «Солдатской жене позволяют законы,Буде целых семь лет нет вести об муже,Выбрать другаго. Чистый брак и безгрешный!Можно жалеть; но, если жена изменила,Должно славить всё к благу творящего Бога».Горев смолк, как вдруг одетый прекрасно, —Синий кафтан, кушаком подпоясан персидским,Порты — черный плис, сапожки с оторочкой, —Добрый молодец, сняв пуховую шляпу,«Батюшка, — молвил, — я сын ваш Федор; из церквиК батюшке тестю прошел и о вашем приездеСведал сей миг. Пожалуйте: просит покорноКарп Демьянович; мы с женою и с дочкойЖдем отцовского вашего благословенья».Капля меду в Горева чашу! Заплакал,Стал целовать в уста и в ясные очи;Сын с почтеньем в плечо. Пошли они. ВераКарповна с дочкой грудной ждала на крылечке:Новая радость и слезы; вышел и земский;В избу зовет. Макар вошел, помолился,Отдал поклон хозяину, сел под святыми.Стол накрыт; и водка на нем, и закуска;Редька с маслом, икра и соленые грузди.Водку сын, а пиво сноха, а хозяинСам предлагал съестное: «Подчивать гостяСтыдно икрой: солона, дорогая покупка.Грузди отменные; нынче родилось их пропасть,Некуда было девать: на здоровье покушай».Гость про себя усмехнулся хитрости скряги:«С ним мне не жить, и дети мои не такие;Если б жена…» И об ней спросил он у Карпа.Карпов рассказ не радостный: «Мавра ПетровнаВскоре слезы утерла; с первого летаВ села на праздники, в город на торг разгулялась.Сына Бог берег сироту да Ульяна,Тетка бездетная; матушка новых гадала.Деверь журит, невестка советует: сказки!Слух как прошел, что полки воротились, а ГоревДолго жить приказал, — поминайте как звали!Скарб свой в узел и в мир крещеный на промысл.Пузин купец (имел он хозяйку в чахотке)Нанял Мавру. Любить да жаловать! Словом,Прежде смерти больной, запасся здоровой.Пузин дурак, а Мавра не дура, — в купчихи!Сладила с ним. Но долго с полком и с попамиНе было ладу: бумаги не шлют, не венчают!Срока жди, как зачтут пропавшего мертвым.Ждать! Дождалась. Вот третий год в половине,Свадьбу сыграла, с сыном в одно воскресенье,В разных церквах; а нынче впервые к приходу,Знать за грехи, изволила мужу навстречу;Оставь же ее да отпой-ка Спасу молебен!»Так рассказывал Карп, а Федор и ВераВ путь собирались; пять верст до ихней деревни.Звали отцов. Макару диковина: в гостиПросят домой! От старого трудно отвыкнуть!Земский вертится: «Рад бы я вашей хлеб-соли:Съехать на чем? Лошаденки устали от пашни.Всем же в одной телеге будет и тесно». —«Люди живут в тесноте, разместимся, — сказалаВера Карповна, — мы в задок и с Танюшей,Федор Макарович править на козлы, а свекорБатюшка с ним как-нибудь: служивый не взыщет».Больно служивому; свекром сноха помыкает:«Нищим считает солдата, — ворчал он сквозь зубы, —Батькина дочь! Погоди: уже мы исладим!Быть покуда так: что спорить с бабенкой?»Сели, поехали. Горев и вправо и влевоПялит глаза; увидит знакомое, вскрикнет:«Каменка речка! Мельница! Гать! За пригоркомЦерковь Архангела! как видна издалеча!»Снял фуражку и крестится. «Федор, а где жеЛес березничек?» — «Срублен лет уже с восемь». —«Жаль! грибы росли». — «Мужики распахали:Рожь растет». — «Гляди-ка, и наша Желниха!Против часовни наш дом». И крестится снова.Спрыгнул к воротам и в избу бегом. «Не ходите,Батюшка, — молвил сын: — у нас переделка:Печь кладут и пол; живем во светелке,Стряпаем в бане». — «Да! — молвила Вера. — Куда жеБатюшку свекра на ночь положим? Нам местаВ горенке мало самим с дитятью. Из баниРазве Маланью выслать к соседу?» — «Не выйдет, —Федор ответил: — насильно, что ли, прогоним?Люди и то болтают, что худо содержимДуру; пожалуй, возьмут да тяжбу подымут.Батюшка гость, а сестра половинщица в доме».«Так-то! — подумал Макар: — охти мне! ошибся!Полно, дарить ли им платок мой французский?»Грудью мать накормила Таню крикунью,Стала в зыбке укачивать. Батюшка земскийСтол накрыл. Хозяин убрал повозку.Дура Маланья с хлебом вошла и, чужогоВидя, «Кто он?» — спросила. Ей Федор: «Сестрица,Дядя тебе; отец мой; служивый в отставке». —«Свой? Здорово, родимый! А что же ты, дядя,Руки поджал, как гость? Не дурак ли? Я дураТоже, а делаю дело; встань на подмогу.Вместе обед принесем; настряпано много:Шти, колобки, селянка, брюквенник, студень,Каша, грибы и кисель овсяный с ситою».Гореву в гнев, но видит — другие смеются, —Сам рассмеялся, подумал: «Обида ль от дуры?»Блюда пошел носить со стряпухой Маланьей.После стола, поздравив служивого, выпивС ним за счастливый приезд, пустились в расспросы:«Что, и где, и как?» Рассказывал долгоСлужбу, походы, сраженья, плен свой и выпускГорев, как все, мешая с былью и небыль,Вдаль бы занесся, видя, с каким любопытствомСлушают; земского слово подрезало крылья:«Знаешь ли что? — сказал он: — ведь сделал ты глупость,Сват Еремеевич, буде во всем тебе верить!Если б завелся ты не у родимых,Лучше бы; жил бы сам по себе, и большагоВ доме не знал, и хлеб бы ел не хозяйский.Право, так! Ястреба ты променял на кукушку».Видит Макар, что так, а сознаться охотыНет. «Заткну им глотку; знай, что не даромХлеб едим», — подумал и в пазуху руку;Вынул сложенный в чистой бумаге французскийБелый платок, ни дать ни взять что турецкий.Так же по всем углам большие разводы,Пестрые, будто цветы, и узорные каймы:Дорого стоил. Горев свой ценный гостинецВ руки снохе с торжественной подал улыбкой.Первый прием был впрямь торжеством: любовались,Чудились, ахали, кланялись, благодарили.Вера Карповна в нем перед зеркало. Прелесть!Смотрится, прочь не отходит; ангел ТанюшаВ люльке ревет, хоть уши зажми: и не слышит!С час платок для всех был думой и речью;Там — в бумагу, в сундук; вечерять; за Прошкой(Мальчик соседний, страстный ямщик и наездник)Тестя домой проводить; разбираться к ночлегу,Всяк на место свое, и Макар на сушило.Тут, устроив бивак средь кадок, бочонков,Хмелю, лопат, мешков, рогож и веревок,Спать ложась, вздохнул он. «Что же со мноюБудет? первый день таков, а другие?..Полно, солдат! Не тужи, удалая! Не думай!..Страшен сон, да милостив Бог; мудренееВечера утро». Заснул, утешаясь надеждой.Утром рано застал он сына за деломПисьменным; земский Карп, грамотей через нужду,Зятю сдал бумаг и счётов обузу,С долей притом в барышах. Макару находка:«Федор, — сказал он, — пишу я исправно; без делаЖить и скука и стыд: сдай эту работуМне, досужней будет тебе на другую».Сын, не вдруг обдумав, ответил: «Пожалуй!»Горев за делом: чинит, чертит и пишетВедомость, сказку, записку, словом бумагу;Пишет на славу, на диво всей волости Спасской.Грамоти выучен он не на медные деньги;Чистым брал серебром московский учительКнязя Селецкого. Князь — Макаров ровесник,Выкормок груди одной; кормилицы сынаК братцу водили играть, и учили их вместеС год, до отъезда в столицу княжаго семейства.В почерке сила своя, а в смысле другая.Всю перерыв до листа лоскутную кипу,Видит бестолочь Горев: очередь сбита,Пропусков тма, а инде записано дважды,В справках ошибки, и в счетах неверны итоги.Он, как усердный делец и честный служивый,Сыну всё показал: «Поправить, — мол, — надо».Тот туда и сюда: «Без батюшки тестяМне-де нельзя; оно же вам, батюшка, трудно,Мы уж кой-как…» (себе на уме — «наплутуем»).Взял бумаги и запер. Отец в недоумье:«Что не в угоду?» Не глуп, а зело недогадлив.Кончив одно, за что другое приняться?В поле — плохой работник: отвычка и раны;Воду таскать, колоть дрова и лучину,Нянчить внучку, когда родимой не время,Радости мало во всем; а горше под старостьБыть меньшим, и где ж? в родительском доме.Сын и сноха — хозяева; Таня, их ангел,Как ни мала, что хочет, то делает; земскийВживе клад, а сдохнет — вдвое, и дорог;Дура Маланья всё ж половинщица; дай-коДенег Мавра Петровна, матушкой будет.Батюшка что? Седьмая спица, сердечный!Вкралась скорбь, змеей обвилася по сердцу, —Есть ни пить не дает и сон прогоняет.Злее нет болезни; чуму и холеруХудо, а лечат врачи; но кто же от скорбиВрач? К кому прибегнуть? К Господу Богу.Молится Горев; чуть обедня — и в церковь.В постный праздник Усекновенья ПредтечиПосле службы зашел он к земскому свату;Гостя застал: слуга господский по платью!«Чей?» — спросил. «Селецкого князя». — «Какого?» —«Князь один: Александр Михайлович». — «РазвеВ Бареве он?» — «Давным-давно». — И Макару,Знать, любопытному, всё рассказал он подробно:«В гвардии князь служил лет десять; в походеПрусском был капитан, полковник на новыйГод, и женился; выбрал невесту из немок,Софью Романовну, дочь старика генерала;Как по фамильи, не в память: мудреная, с фоном.Славная барыня, даром что немка! Как с мужемВ душу жила! Добра как много творила!Как умела по-нашему! Русская словно!Бог ей не дал веку: на первом ребенкеСтала хилеть, со вторым скончалась. С печалиКнязь в отставку, свету челом, да в деревню.Только и было отлучки в год ополченья.С ним в чужие краи ходил ненадолго;В прочем ни пяди. Живет келейным монахом,Тешится Мишей сынком и сам его учит.Он охотник учить; на выбор крестьянскихВзял с полсотни ребят и в Бареве школуДля пользы крестьянской завел: присмотр и порядок!Старшим бедный поручик с ногой деревяшкой,Ундер гвардейский под ним и два рядовые.Видно, что были служивые; правда, до гробаХлеб им, приют, содержанье и доброе слово». —«Нынче дома ли князь?» — «И, ведомо! ЗавтраОн именинник; гости будут, и в городЕздил я затем, купить из припасов.Завтра в нашем селе что светлая пасха».Горев думать: «Барин добрый; полковник;Мы с ним играли: дай, схожу я поздравлюС ангелом! Там же покойница спит на кладбищеМатушка: чуть ее помню; но всё по усопшейБогоугодное дело отпеть панихиду».Княжий закупщик уехал; Макар же, чтоб лишнихВерст не мерить, в Спасском остался до утра.Встал с зарей, оделся чисто и с солнцемВ ход пошел; а ходу часа ему на два.В Бареве всё на ногах; пестреет народомКрасный двор: мужики кто в синем, кто в смуром;Бабы в катах, в стамедных цветных сарафанах.Дичи, ягод, меду, яиц, полотенец(Барину всё на поклон) разложено пропасть.Парни все под гребенку, в сереньких куртках,Бойкие, бегают; издали смотрит служивыйВажный, о двух крестах и о двух же медалях.Горев вежливо с ним в знакомство, в беседу:То, да сё, да житье каково? — «Хорошо бы, —Тот в ответ, — да мало нас, а мальчишекМного баловней. С прошлой недели товарищСлег в больницу от старых свинцовых орехов.Я да ундер. Поручик, его благородье,С князем либо с князьком; ему ж не по чинуС нами: взглянет, прикажет, что надо, и полно.Хочем просить еще бы кого, да не сыщешьСкоро нашего брата здесь в околотке».Вот меж тем и звон пошел с колокольни;Вот из дверей на крыльцо офицер колченогий;Жалко! лет тридцати, и собою красавец:«Смирно, — мол, — братцы; князь сейчас!» И притихли.Подлинно, за словом, сам именинник, и с сыном(Что за дитя: херувим!) выходит. ПоклоныТут от всех, поздравленья, подарки; хозяинЛасково всем отвечал и после обедниВ гости звал пировать. Тут выступил Горев:«Здравья желаю, ваше сиятельство». — «Здравствуй,Брат сослуживец. Давно ли здесь и отколе?Как зовут?» — «Нельзя меня вам припомнить:Очень давно; а меня знавали вы». — «Стыдно,Только забыл: виноват; скажись». — «Я Макарка,Сын кормилицы Домны; звался постреленком».Князь улыбнулся, и в бледном лице его краскаВдруг приступила: взыграли детские лета.«Помню, — сказал он, — очень помню! Спасибо,Старый знакомый, что ты навестил. Не подумайВ шутку, — твой приход мне лучший подарок.Домна рассталась с детьми, чтоб ехать с питомцем:Столько любила! Мне грех забыть, и на памятьКаменный крест поставил ей на могилу». —«Бог за милость продли вам несчетные годы, —Молвил Макар: — и сыну и внукам вовеки».Оба рады бы всплакать, да совестно. Странно!Нет похулы в слезах, а люди смеются.Вот трезвон, и в церковь пора. От молебнаКнязь к себе отдохнуть, и призвал Макара.С детства его не видав, хотелось проведать:С толком ли он человек и многого ль стоит.Горев делом смекнул; рассказывал просто,Лишних слов не вводя. Довольно и правды:Пусть формуляр в Желнихе; свидетельство ранамНосит он за пятью печатьми на теле.Речь складна: дураком не создан с природы;Видел немало всего, а вытерпел боле:Мог поумнеть. Искони несчастье и разумВместе свыклись, друг не ходит без дружки:Ум и кличет беду, и крепится бедою.Князю понравился Горев; открыл он бумажник,Вынул сто рублей: «Возьми-ка, служивый!»Тот не берет. «Ты, друг мой, чинишься напрасно.Верю, своих у тебя есть сотня, другая;Но и третья не лишняя: так ли?» — «Бесспорно,Ваше сиятельство: деньги хлеба не просят,Хлеб же дают; но взять от вас не посмею». —«Как! почему?» — «Есть просьба, крайняя нужда:Сто ли рублей? Не в пример: в ней страшно отказа». —«В чем? Скажи». — «Ох, ваше сиятельство, худоДома житье! Четвертая нынче неделя:Стоит года царской службы. Бывало,Холод, грязь, сухарей ни крошки, а весел:Люди с тобой! Угольком на биваке закуришьТрубку: соси да болтай, и голод не пикнет;Перевязь чистишь, суму, ружье, — и не скучно.Черные дни втерпеж, а мало ли красных?Здесь кому, на что я годен? На вымет!Поздно нашего брата учить послушанью;Знаем давно и рады, лишь был бы начальник.Кто в полку? Офицер, дворянин благородный,Ундер, фельдфебель, наш брат: поумнее, постарше,Тем и вышел; знает чин чина, и любо.Как же я покорюсь снохе либо сыну?Пусть и грубости нет, а всё уж большие;Всё их воля, и я…» Примолк, опасаясьКнязю наскучить и в сердце растрогать кручину.«В чем же, — князь спросил, — ко мне твоя просьба?» —«Будьте отцом! У вас здесь школа ребятам,Учат и смотрят солдаты. Как тех, осчастливьтеТак и Макара! Горев другаго не хуже.Рад стараться до крови капли; ни платыМне, ни одежи не надо; останусь доволенХарчем и пойкой: вам не в убыток, а я быВечно Бога молил; и только надежды:Он да вы». — «Ты просишь слишком умильно, —Князь отвечал: — давно бы попросту молвил;Мне ж человек и нужен вместо больнаго». —«Слышал, ваше сиятельство; то мне и духуПридало: так уж я боялся!» — «Чего же?» —«Сам не знаю путем, куста, как ворона!Сорок лет хожу по мытарствам: напуган!» —«Песня с концем; но мы не согласны в условьях:Даром слуг не беру, плачу по окладу.Брату грудному прибавил бы; прочим обидно.Эту же сотню возьми, не в счет, а в подарок». —«Ваше…» — «Молчи! Горазд ли ты грамоте русской?»Радостный Горев тут и сам усмехнулся:«Разве изволили вы забыть АполлосаСавича с длинной указкой? — Смешон был покойникВ розовом фраке и взбитых пуклях под пудрой». —«Но тому давно: ты мог разучиться». —«Новую выучил в Бресте; французскую». — «Право?Честь и хвала! Без нея обойдемся, однако.Прямо теперь явись к поручику; скажешьНаш уговор, а там — знай его благородье». —«Слушаю, ваше сиятельство!» — «С Богом, за дело».Горев с тех пор спокойно там проживаетДаже доныне. Школа давно уж закрыта,Вслед за тем как сам основатель скончался.Князь Александр Михайлович, зная, что редкоСын с отцем согласен в образе мыслей,Зная притом, что мертвый живым не указчик,Только одно приказал в завещанье духовном:«Трем инвалидам по смерть давать содержаньеПрежнее, с тем чтоб они учили крестьянскихМальчиков, всех безденежно, кто пожелает».Князь молодой на службе. Бедный поручикСтал богат по жене, единственной дочкеПузина с первой супругой. Мавра ПетровнаПри смерти долго лежала во время холеры;Бог умудрил в болезни — дала обещанье,Буде встанет, пойти в монастырь; исцелилась;Каясь в вине, упала в ноги Макару;С ним и со всеми простилась в любви и постриглась.Пузин хлопочет с попами о третьей женитьбе.Карп Демьянович помер, и Танюшка ангелС ним на сутках: от крику случился родимец;Так что Федор и Вера радость и гореВдруг получили: земский оставил им денегКучу; дети все мрут: хоронят да плачут!Дура Маланья смеется над ними и частоДразнит назло: «Вот вам за то, что МакараДядю обидели! Бог вас проклял, и ничто».
