Стихи Георгия Иванова

Закрыта жарко печка,Какой пустынный дом.Под абажуром свечка,Окошко подо льдом. Я выдумал все этоИ сам боюсь теперь,Их нету, нету, нету.Не верь. Не верь. Не верь. Под старою сосною,Где слабый звездный свет —Не знаю: двое, троеИли их вовсе нет. В оцепененьи ночи —Тик-так. Тик-так. Тик-так.И вытекшие очиГлядят в окрестный мрак. На иней, иней, иней(Или их вовсе нет),На синий, синий, синийМладенческий рассвет.

Туман. Передо мной дорога,По ней привычно я бреду.От будущего я немного,Точнее — ничего не жду.Не верю в милосердье Бога,Не верю, что сгорю в аду. Так арестанты по этапуПлетутся из тюрьмы в тюрьму…… Мне лев протягивает лапу,И я ее любезно жму. — Как поживаете, коллега?Вы тоже спите без простынь?Что на земле белее снега,Прозрачней воздуха пустынь? Вы убежали из зверинца?Вы — царь зверей. А я — овцаВ печальном положеньи принцаБез королевского дворца. Без гонорара. Без короны.Со всякой сволочью на «ты».Смеются надо мной вороны,Царапают меня коты. Пускай царапают, смеются,Я к этому привык давно.Мне счастье поднеси на блюдце —Я выброшу его в окно. Стихи и звезды остаются,А остальное — все равно!..

И пение пастушеского рогаМедлительно растаяло вдали,И сумрак веет. Только край землиРумянит туч закатная тревога. По листьям золотым — моя дорога.О сердце, увяданию внемли!Пурпурные, плывите кораблиИ меркните у синего порога! Нет, смерть меня не ждет и жизнь простаИ радостна. Но терпкая отраваОсенняя в душе перевита С тобою, радость, и с тобою, слава!И сладостней закатной нет дорог,Когда трубит и умолкает рог.

Забудут и отчаянье и нежность,Забудут и блаженство и измену, —Все скроет равнодушная небрежностьДругих людей, пришедших нам на смену. Жасмин в цвету. Забытая могила…Сухой венок на ветре будет битьсяИ небеса сиять, все это было,И это никогда не повторится!

Мы пололи снег морозный,Воск топили золотойИ веселою гурьбойПровожали вечер звездный.Пропустила я меж рукШутки, песни подруг.Я – одна. Свеча горит.Полотенцем стол накрыт. Ну, крещенское гаданье,Ты, гляди, не обмани!Сердце, сердце, страх гони –Ведь постыло ожиданье.Светлый месяц всплыл давно,Смотрит, ясный, в окно…Серебрится санный путь…Страшно в зеркало взглянуть! Вдруг подкрадется, заглянетДомовой из-за плеча!Черный ворон, не крича,Пролетит в ночном тумане…Черный ворон – знак худой.Страшно мне, молодой, —Не отмолишься потом,Если суженый с хвостом! Будь что будет! Замирая,Робко глянула в стекло.В круглом зеркале – светлоВьется дымка золотая…Сквозь лазоревый туманСловно бьет барабан,Да идут из-за лескаСо знаменем войска! Вижу – суженый в шинели,С перевязанной рукой.Ну и молодец какой –Не боялся, знать, шрапнели:Белый крестик на груди…Милый, шибче иди!Я ждала тебя давно,Заживем, как суждено!

Все неизменно и все изменилосьВ утреннем холоде странной свободы.Долгие годы мне многое снилось,Вот я проснулся — и где эти годы! Вот я иду по осеннему полю,Все как всегда, и другое, чем прежде:Точно меня отпустили на волюИ отказали в последней надежде.

Это звон бубенцов издалека,Это тройки широкий разбег,Это черная музыка БлокаНа сияющий падает снег. … За пределами жизни и мира,В пропастях ледяного эфираВсе равно не расстанусь с тобой! И Россия, как белая лира,Над засыпанной снегом судьбой.

Тяжелые дубы, и камни, и вода,Старинных мастеров суровые виденья,Вы мной владеете. Дарите мне всегдаВсе те же смутные, глухие наслажденья! Я, словно в сумерки, из дома выхожу,И ветер, злобствуя, срывает плащ дорожный,И пена бьет в лицо. Но зорко я гляжуНа море, на закат, багровый и тревожный. О, ветер старины, я слышу голос твой,Взволнован, как матрос, надеждою и болью,И знаю, там, в огне, над зыбью роковой,Трепещут паруса, пропитанные солью.

Легкий месяц блеснет над крестами забытых могил,Томный луч озарит разрушенья унылую груду,Теплый ветер вздохнет: я травою и облаком был,Человеческим сердцем я тоже когда-нибудь буду. Ты влюблен, ты грустишь, ты томишься в прохладе ночной,Ты подругу зовешь, ты Ириной ее называешь,Но настанет пора, и над нашей кудрявой землейПролетишь, и не взглянешь, и этих полей не узнаешь. А любовь — семицветною радугой станет она,Кукованьем кукушки, иль камнем, иль веткою дуба,)И другие влюбленные будут стоять у окнаИ другие, в мучительной нежности, сблизятся губы… Теплый ветер вздыхает, деревья шумят у ручья,Легкий серп отражается в зеркале северной ночи,И, как ризу Господню, целую я платья края,И колени, и губы, и эти зеленые очи.

Над облаками и векамиБессмертной музыки хвала —Россия русскими рукамиСебя спасла и мир спасла. Сияет солнце, вьётся знамя,И те же вещие слова:«Ребята, не Москва ль за нами?»Нет, много больше, чем Москва!

В середине сентября погодаПеременчива и холодна.Небо точно занавес. ПриродаТеатральной нежности полна. Каждый камень, каждая былинка,Что раскачивается едва,Словно персонажи МетерлинкаПроизносят странные слова: — Я люблю, люблю и умираю…— Погляди — душа как воск, как дым…— Скоро, скоро к голубому раюЛебедями полетим… Осенью, когда туманны взоры,Путаница в мыслях, в сердце лед,Сладко слушать эти разговоры,Глядя в празелень стоячих вод. С чуть заметным головокруженьемПроходить по желтому ковру,Зажигать рассеянным движеньемПапиросу на ветру.

Мы не молоды. Но и не стары.Мы не мертвые. И не живые.Вот мы слушаем рокот гитарыИ романса «слова роковые». О беспамятном счастье цыганском,Об угарной любви и разлуке,И — как вызов бокалы — с шампанскимПодымают дрожащие руки. За бессмыслицу! За неудачи!За потерю всего дорого!И за то, что могло быть иначе,И за то — что не надо другого!

Эоловой арфой вздыхает печальИ звезд восковых зажигаются свечиИ дальний закат, как персидская шаль,Которой окутаны нежные плечи. Зачем без умолку свистят соловьи,Зачем расцветают и гаснут закаты,Зачем драгоценные плечи твоиКак жемчуг нежны и как небо покаты!

Облако свернулось клубком,Катится блаженный клубок,И за голубым голубкомРозовый летит голубок. Это угасает эфир…Ты не позабудешь, дитя,В солнечный, сияющий мирКрылья, что простерты, летя? — Именем любовь назови!— Именем назвать не могу.Имя моей вечной любвиТает на февральском снегу.

В ветвях олеандровых трель соловья.Калитка захлопнулась с жалобным стуком.Луна закатилась за тучи. А яКончаю земное хожденье по мукам, Хожденье по мукам, что видел во сне —С изгнаньем, любовью к тебе и грехами.Но я не забыл, что обещано мнеВоскреснуть. Вернуться в Россию — стихами.

Я разлюбил взыскующую землю,Ручьев не слышу и ветрам не внемлю, А если любы сердцу моему,Так те шелка, что продают в Крыму. В них розаны, и ягоды, и зориСквозь пленное просвечивают море. Вот, легкие, летят из рук, шурша,И пленная внимает им душа. И, прелестью воздушною томима,Всего чужда, всего стремится мимо. Ты знаешь, тот, кто просто пел и жил,Благословенный отдых заслужил. Настанет ночь. Как шелк падет на горы.Померкнут краски, и ослепнут взоры.

Меняется прическа и костюм,Но остается тем же наше тело,Надежды, страсти, беспокойный ум,Чья б воля изменить их ни хотела. Слепой Гомер и нынешний поэт,Безвестный, обездоленный изгнаньем,Хранят один — неугасимый!— свет,Владеют тем же драгоценным знаньем. И черни, требующей новизны,Он говорит: «Нет новизны. Есть мера,А вы мне отвратительно-смешны,Как варвар, критикующий Гомера!»

Листья падали, падали, падали,И никто им не мог помешать.От гниющих цветов, как от падали,Тяжело становилось дышать. И неслось светозарной пениеНад плескавшей в тумане рекой,Обещая в блаженном успенииОтвратительный вечный покой.

Ликование вечной, блаженной весны.Упоительные соловьиные трелиИ магический блеск средиземной луныГоловокружительно мне надоели. Даже больше того. И совсем я не здесь,Не на юге, а в северной царской столице.Там остался я жить. Настоящий. Я — весь.Эмигрантская быль мне всего только снится —И Берлин, и Париж, и постылая Ницца. … Зимний день. Петербург. С Гумилёвым вдвоём,Вдоль замёрзшей Невы, как по берегу Леты,Мы спокойно, классически просто идём,Как попарно когда-то ходили поэты.

Зеленою кровью дубов и могильной травыКогда-нибудь станет любовников томная кровь.И ветер, что им шелестел при разлуке: «Увы»,«Увы» прошумит над другими влюбленными вновь. Прекрасное тело смешается с горстью песка,И слезы в родной океан возвратятся назад…«Моя дорогая, над нами бегут облака,Звезда зеленеет и черные ветки шумят…»

Как туман на рассвете — чужая душа.И прохожий в нее заглянул не спеша,Улыбнулся и дальше пошел… Было утро какого-то летнего дня.Солнце встало, шиповник расцвелДля людей, для тебя, для меня… Можно вспомнить о Боге и Бога забыть,Можно душу свою навсегда погубить,Или душу навеки спасти — Оттого, что шиповнику время цвестиИ цветущая ветка качнулась в саду,Где сейчас я с тобою иду.

Как обидно — чудным даром,Божьим даром обладать,Зная, что растратишь даромЗолотую благодать. И не только зря растратишь,Жемчуг свиньям раздаря,Но еще к нему доплатишьЖизнь, погубленную зря.

Злой и грустной полоской рассвета,Угольком в догоревшей золе,Журавлем перелетным на этойЗлой и грустной земле… Даже больше — кому это надо —Просиять сквозь холодную тьму…И деревья пустынного садаШироко шелестят: «Никому».

О нет, не обращаюсь к миру яИ вашего не жду признания.Я попросту хлороформируюПоэзией свое сознание. И наблюдаю с безучастием,Как растворяются сомнения,Как боль сливается со счастиемВ сиянии одеревенения.