Проснуться утром, грешной и святой,вникать в значенье зябкою гортаньютого, что обретает очертаньясифона с газированной водой.Витал в несоразмерности мытарствневнятный знак, что это все неправда,что ночью в зоосаде два гепардадрались, как одеяло и матрац.Литературовед по мне скулит,шурша во тьме убогостью бумаги,не устоять перед соблазном влагизрачком чернейшим скорбно мне велит.Серебряный стучался молотокпо лбу того, кто обречен, как зебратщетою лба, несовершенством зеване просто пить, но совершать глоток!Престранный гость скребется у дверей,блестя зрачком, светлей аквамарина.О мой Булат! О Анна! О Марина!О бедный Женя! Боря и Андрей!Из полумрака выступил босоймой странный гость, чья нищая бездомностьчрезмерно отражала несъедобностьвчерашних бутербродов с колбасой. Он вырос предо мной, как вырастают за ночь грибы вубогой переделкинской роще, его ослепительно белое лицоопалило меня смертным огнем, и я ожила. Он горестноспросил: «Еще глоточек?» Ошеломленная, плача от нежностик себе и от гордости за себя, я хотела упасть на колени,но вместо этого запрокинула голову и ответила надменно:«Благодарю вас, я уже…» Спросила я: – Вы любите театр? –Но сирый гость не возжелал блаженства,в изгибах своего несовершенстваон мне сказал: – Накиньте смерть ондатр!Вскричала я: – Вы, сударь, не Антей!Поскольку пьете воду без сиропа,не то что я. Я от углов сиротстваоберегаю острие локтей.Высокопарности был чужд мой дух,я потянулась к зябкости сифона,а рядом с ним четыре граммофоназвучанием мой утруждали слух.Вздох утоленья мне грозил бедойза чернокнижья вдохновенный выпорх!О чем писать теперь, когда он выпит,сосудик с газированной водой?!..
