Стихи Игоря Иртеньева — самые популярные.

По улице идет автобус,
В нем едет много человек.
У каждого — свои заботы,
Судьба у каждого — своя.

Вот инженер тире строитель.
Он строит для людей дома,
И в каждый дом, что им построен,
Души частицу он вложил.

А рядом с ним в большой зюйдвестке
Отважный едет китобой.
Он кашалотов беспощадно
Разит чугунным гарпуном.

А рядом с ним стоит рабочий.
Его глаза огнем горят.
Он выполнил четыре нормы,
А захотел бы — смог и шесть.

А рядом женщина рожает,
Еще мгновенье — и родит!
И тут же ей уступят место
Для пассажиров, что с детьми.

А рядом — футболист известный
С богиней Никою в руках.
Под иберийским жарким небом
Ее он в честном взял бою.

А рядом — продавщица пива
С косою русою до пят.
Она всех пивом напоила,
И вот теперь ей хорошо.

А рядом в маске Дед Мороза
Коварный едет контролер.
Ее надел он специально,
Чтоб всеми узнанным не быть.

Но этой хитрою уловкой
Он не добьется ничего,
Поскольку есть у всех билеты,
Не исключая никого.

Электрический ток,
Электрический ток,
Погоди, не теки,
Потолкуем чуток.
Ты постой, не спеши,
Лошадей не гони.
Мы с тобой в этот вечер
В квартире одни.

Электрический ток,
Электрический ток,
Напряженьем похожий
На Ближний Восток,
С той поры, как увидел я
Братскую ГЭС,
Зародился к тебе
У меня
Интерес.

Электрический ток,
Электрический ток,
Говорят, ты порою
Бываешь жесток.
Может жизни лишить
Твой коварный укус,
Ну и пусть,
Все равно я тебя не боюсь!

Электрический ток,
Электрический ток,
Утверждают, что ты —
Электронов поток,
И болтает к тому же
Досужий народ,
Что тобой управляют
Катод и анод.

Я не знаю, что значит
„Анод“ и „катод“,
У меня и без этого
Много забот.
Но пока ты течешь,
Электрический ток,
Не иссякнет в кастрюле
Моей кипяток.

На небе звезд довольно много,
Примерно тысяч двадцать пять,
В одном созвездье Козерога
Их без очков не сосчитать.

Трудна работа астронома —
Воткнув в розетку телескоп
В отрыве от семьи и дома
Он зрит светил небесных скоп.

Приникнув к окуляру глазом,
Забыв про сон, за часом час,
Терзает он свой бедный разум,
Постичь картину мира тщась.

Ну что ему земные беды,
Когда он видит Млечный шлях,
Когда туманность Андромеды
Родней жилплощади в Филях.

Гордись полночный соглядатай
Своей нелегкою судьбой.
Пускай в разладе ты с зарплатой,
Зато в гармонии с собой.

Ах, отчего на сердце так тоскливо?
Ах, отчего сжимает грудь хандра?
Душа упорно жаждет позитива,
Взамен «увы» ей хочется «ура!».

Повсюду смута и умов броженье,
Зачем, зачем явился я на свет —
Интеллигент в четвертом приближенье
И в первом поколении поэт?

Безумный брат войной идет на свата,
И посреди раскопанных могил
На фоне социального заката
Библиофила ест библиофил.

Быть не хочу ни едоком, ни снедью,
Я жить хочу, чтоб думать и умнеть,
На радость двадцать первому столетью
Желаю в нем цвести и зеленеть.

Неужто нету места в птице-тройке,
Куда мне свой пристроить интеллект?
Довольно быть объектом перестройки,
Аз есмь ея осознанный субъект!

Ах, что за женщина жила
У Курского вокзала,
Она и ела, и пила,
И на трубе играла.

Ходила голая зимой,
Любила Вальтер Скотта
И открывала головой
Никитские ворота.

Паря меж небом и тюрьмой,
Она в любом контексте
Всегда была собой самой,
Всегда была на месте.

Мы с нею не были близки
И рядом не летали,
Она разбилась на куски
И прочие детали.

А я, я что, я вдаль побрел,
Ушибленный виною,
Ее тифозный ореол
Оставив за спиною.

За высоким за забором
Гордый рыцарь в замке жил,
Он на все вокруг с прибором
Без разбора положил.

Не кормил казну налогом,
На турнирах не блистал
И однажды перед Богом
Раньше времени предстал.

И промолвил Вседержитель,
Смерив взглядом гордеца:
— С чем явился ты в обитель
Вездесущего отца?

Есть каналы, по которым
До меня дошел сигнал,
Что ты клал на все с прибором.
Отвечает рыцарь: клал!

Клал на ханжеский декорум,
На ублюдочную власть
И ad finem seculorum*
Собираюсь дальше класть.

Сохранить рассудок можно
В этой жизни только так,
Бренна плоть, искусство ложно,
Страсть продажна, мир — бардак.

Не привыкший к долгим спорам,
Бог вздохнул: ну что ж, иди,
Хочешь класть на все с прибором,
Что поделаешь, клади.

Отпускаю, дерзкий сыне,
Я тебе гордыни грех,
С чистой совестью отныне
Можешь класть на все и всех.

И на сем визит свой к Богу
Гордый рыцарь завершил
И в обратную дорогу,
Помолившись, поспешил.

И в земной своей юдоли
До седых дожив годов,
Исполнял он Божью волю,
Не жалеючи трудов.

Свободы идеей святой одержим,
Трудов не жалея и сил,
Я стрелы метал в ненавистный режим,
Но ветер их вдаль относил.

Но словно отважный герой Чингачгук,
Я снова, в который уж раз,
Натягивал туго свой репчатый лук
И левый прищуривал глаз.

И ворон кружил в небесах надо мной,
Почуяв поживу свою,
И конь подо мною плясал вороной,
Не раз выручавший в бою.

Но снова со мной приключалась беда
Все та же, хотя и одна,
И снова летела стрела не туда,
Куда по идее должна.

Мой конь притомился, и я постарел,
И ворон от голода сдох,
И сколько на ветер тех пущено стрел
Один только ведает бог.

И сколько напрасно наломано дров,
Им счет на вагоны идет,
А что же режим? Он румян и здоров,
И нового лучника ждет.

Уже не помню, как и когда
Случилась эта напасть,
Но только стряслась со мною беда —
Моль в мозгу завелась.

Собою моль совсем недурна,
На вид она средних лет,
Особых примет она лишена,
Как и вообще — примет.

Сделать я с ней ничего не могу,
Она от зари до зари
Все кружит и кружит в моем мозгу
И ест его изнутри.

И в бедный мой мозг свой железный клин
Загоняет каждый момент,
В гробу видала она нафталин,
Ее не берет репеллент.

Не знаю, как дальше и жить теперь,
Запас моих сил иссяк,
Я даже бился башкой о дверь,
Но лишь повредил косяк.

И я кожей чувствую, как эта моль
Бесцветная день изо дня
Меня без конца умножает на ноль,
Собой заполняя меня.

Сейчас на дворе уже новый век
И даже представить трудно,
Что кроме «Варяга» был еще «Грек»,
Тоже нехилое судно.

Ника над ним не простерла крыл,
О нем не сложено песен.
Славою «Грек» себя не покрыл,
Сюжет его жизни пресен.

Он мог тот сюжет подсолить слегка,
Но рассудил иначе,
Поскольку валять не любил дурака,
А быть в дураках тем паче.

Увидев «Варяга» в огне и дыму,
Подумал: «оно мне надо?»
И показал японцу корму,
Оставив с носом микадо.

Башню ему в тот день не снесло,
Взвесив все «pro» и «contra»,
Потерь боевых он снизил число,
А это важнее понта.

Верх левантийская сметка взяла
В нем над варяжской блажью,
Выбрав «была» из «была — не была»,
Он жизнь продлил экипажу.

…Служили два друга в одном полку,
В эскадре, если точнее,
Один всегда был малость ку-ку,
Другой – куда как умнее.

В итоге один слегка почудил
И воду набрал в отсеки,
А другой еще до-о-лго и нудно ходил
Из тех же варяг в те же греки.

Вечером очень поздно,
Под самый под Новый год
Четыре Деда Мороза
В дальний собрались поход.

Не тратя даром минуты,
Вместе вошли в метро
И там решили маршруты
Выбрать по розе ветров.

— С детства путем караванным
Мечтал пройти я Восток,
Мне снились дальние страны,
Пустынь горячий песок,

Багдада пестрые рынки,
Древний, как мир, Тибет.
Поеду-ка я в Кузьминки, —
Первый промолвил дед.

— Отправился бы с охотой
В Кузьминки я хоть сейчас,
Если б не знал, что кто-то
На Западе нужен из нас.

Так что чиста моя совесть,
У каждого жребий свой —
С такими словами в поезд
До Тушинской сел второй.

— А мы на Север поедем, —
Третий вздохнул тогда. —
К свирепым белым медведям,
В царство вечного льда.

Звезды холодные светят,
Полярная ночь тиха.
Право же стоит за этим
Махнуть на ВДНХ.

Четвертый сказал: — Отлично,
Достался мне, кажется, Юг.
Не знаю, кто как, но лично
Я подустал от вьюг.

Поеду в Беляево — это
Хотя и не Индостан,
Но все ж по соседству где-то
Находится Теплый Стан.

Вечером очень поздно
Зашли с четырех сторон
Четыре Деда Мороза,
Каждый на свой перрон.

В жизни каждому надо
Правильный выбрать путь.
Об этом моя баллада,
А не о чем-нибудь.

Осенний дождь скребет по крыше,
Сто лет, как кончилась война,
Полковник стар и плохо слышит,
Сто лет никто ему не пишет,
Весь мир забил на полкана.

В его пустынную обитель
Забыл дорогу почтальон,
Тоскует отставной воитель,
Проеден молью старый китель,
Застыло время как бульон.

Пасутся мирные народы,
К зиме нагуливая вес,
Их сон не бередят походы,
И боевые эпизоды
Не вызывают интерес.

Он стал несносным невропатом,
Он ненавидит белый свет
Полковник наш — рожденный хватом,
Свинцом крещеный и булатом,
Носитель гордых эполет.

Лишь нрав по-прежнему не кроток,
И под штандартом полковым
Он в семь ноль ноль — в привычках четок —
Все шесть своих законных соток
Обходит шагом строевым.

И на совете ветеранов —
Семьи и общества тиранов —
В котором речь держать привык,
Соседей костерит, баранов,
Ленивый мыслящий шашлык.

Вотще полковничьи старанья,
Необорима суть баранья
Вся сила мира — в курдюке,
Так успокойся же, полковник,
Меч перекуй свой на половник,
Пока хоть этот по руке.

Блестят штыки, снаряды рвутся,
Аэропланов слышен гуд,
Куда-то белые несутся,
За ними красные бегут.

Повсюду реки крови льются,
Сверкают сабли там и тут,
Куда-то красные несутся,
За ними белые бегут.

А в небе жаворонок вьется,
В реке играет тучный язь,
И пьяный в луже у колодца
Лежит, уткнувшись мордой в грязь.

Будь я малость помоложе,
Я б с душою дорогой
Человекам трем по роже
Дал как минимум ногой.

Да как минимум пяти бы
Дал по роже бы рукой.
Так скажите мне спасибо
Что я старенький такой.

На рынке женщина купила
Букет цветов, букет цветов,
И мне, безумцу, подарила
Букет цветов, букет цветов.

И чтобы не увял он сразу,
Букет цветов, букет цветов,
Я тот букет поставил в вазу,
Букет цветов, букет цветов.

И вот стоит теперь он в вазе,
Букет цветов, букет цветов,
И повторяю я в экстазе:
«Букет цветов, букет цветов».

Навек душа тобой согрета,
Букет цветов, букет цветов,
Лишь два отныне в ней предмета:
Один — букет, другой — цветов.

Бывало, выйдешь из трамвая,
Бурлит вокруг тебя Москва,
Гремит музыка половая,
Живые скачут существа.

Цыгане шумною толпою
Толкают тушь по семь рублей,
Еврей пугливый к водопою
Спешит с еврейкою своей.

Дитя в песочнице с лопаткой
На слабых корточках сидит,
А сверху боженька украдкой
За всеми в дырочку следит
Озонную.

Бывают в этой жизни миги,
Когда накатит благодать,
И тут берутся в руки книги
И начинаются читать.

Вонзив пытливые зеницы
В печатных знаков черный рой,
Сперва одну прочтешь страницу,
Потом приступишь ко второй,

А там, глядишь, уже и третья
Тебя поманит в путь сама…
Ах, кто придумал книги эти —
Обитель тайную ума?

Я в жизни их прочел с десяток,
Похвастать большим не могу,
Но каждой третьей отпечаток
В моем свирепствует мозгу.

Вот почему в часы досуга,
Устав от мирного труда,
Я книгу — толстую подругу —
Порой читаю иногда.

Был ты, Лева, раньше бедный,
Лишь один имел пиджак,
Жил-тужил на грошик медный,
И питался кое-как.

До зарплаты в долг канючил:
«Гадом буду, старичок».
Да курил «Пегас» вонючий,
Да вонючий пил «сучок».

А теперь под облаками
Ты свой, Лева, правишь бал
И своими пиджаками
Всю Москву заколебал,

Ты меня измучил прямо,
Дырку сделал в голове,
Неизбежный, как реклама
На канале НТВ.

Каждый вечер, сидя дома,
Я в тебя вперяю зрак.
Ты — ведущий, я — ведомый,
Ты — начальник, я — дурак.

Впрочем, Лева, эта шутка
Нам понятна лишь двоим,
Симпатичен ты мне жутко
Внешним имиджем своим:

Скорбь библейская во взоре,
Неизбывный груз забот,
И вокруг чужое горе,
И оно тебя, Лева,
глубоко по-человечески трогает.

Впрочем, Лева, наше слово
Всех больных не исцелит.
Ты ж не мать Тереза, Лева,
И не доктор Айболит.

Так что дуй по жизни, Лева,
Не взирая ни на что —
Все не так уж и фигово,
Пятьдесят еще не сто.

В одном практически шнурке
Да с носовым платком
Из дома выйду налегке
Я, замыслом влеком.

Ступая с пятки на носок,
Пойду за шагом шаг,
Мину лужок, сверну в лесок,
Пересеку овраг.

И где-то через две строки,
А может, и одну,
На берег выберусь реки,
В которой угону.

Меня накроет мутный ил
В зеленой глубине,
И та, которую любил,
Не вспомнит обо мне.

Какой кошмар — пойти ко дну
В расцвете зрелых лет!
Нет, я обратно разверну
Свой гибельный сюжет.

Мне зти берег и река
Нужны как греке рак.
Неси меня, моя строка,
Назад через овраг.

Преодолей в один прыжок
Бездарный тот кусок,
Где прежде, чем свернуть в лесок,
Я миновал лужок.

Верни меня в родимый дом,
Откуда налегке
Ущербным замыслом ведом
Поперся я к реке.

Взамен того, чтоб в холодке,
Колеблем сквозняком,
Висеть спокойно на шнурке,
Прикрыв лицо платком.

В помойке роется старушка
На пропитания предмет,
Заплесневелая горбушка —
Ее бесхитростный обед.

Горбушку съест, попьет из лужи,
Взлетит на ветку и поет,
Покуда солнце не зайдет,
А там, глядишь, пора на ужин…

Быть некрасиво знаменитым —
отметил некогда пиит,
но как же быть тогда с Хаитом,
ведь он красив и знаменит?
Улыбка, выправка, манеры,
внезапной мысли острый ход
Плюс чувство юмора и меры —
все в нем Валеру выдает.
Пока в подлунном этом мире
жив будет хоть один Хаит
(а их как минимум четыре),
Господь Одессу сохранит.