Стихи Веры Инбер

От русских сел до чешского вокзала,От крымских гор до Ливии пустынь,Чтобы паучья лапа не всползалаНа мрамор человеческих святынь,Избавить мир, планету от чумы —Вот гуманизм! И гуманисты мы.А если ты, Германия, странаФилософов, обитель музыкантов,Своих титанов, гениев, талантовПредавши поруганью имена,Продлишь кровавый гитлеровский бред,-Тогда тебе уже прощенья нет.

Книга пахнет духами,Или пахнут сами слова.Я бы так хотела быть с вами.Я одна. Болит голова.От легких касаний мигрениВ ушах и шепот, и звон. И вечер совсем осенний.И вечер в меня влюблен.У него музыкальные пальцы.Он играет на стеклах окна.Он играет, и падают капли,Точно слезы, на старые пальцы.Где вы? Что вы? Вы рыцарь ли? Раб ли?.Я сегодня опять влюблена. Он был напудрен и в гриме.Он сказал мне, стоя у кулисы:— Я недавно слышал ваше имяУ одной нашей актрисы. Кусая свой рыжий волос,Я спросила: — Да? Ну и что же?Он ответил, понизив голос:— Вы совсем на себя не похожи. Рабочие, нам мешая,Тащили картонные скалы.— Я думал, что вы большая,А вы дитенок малый. И он ушел на сцену, дождавшись знака,А я не знала,Смеяться мне или плакать.

И, наконец, навстречу имРаскинулся дугой,За побережьем золотымОазис голубой.Туда слетелись птицыСо всех концов земли:Французские синицы,Бельгийские щеглы,Норвежские гагары,Голландские нырки.Трещат сорочьи пары,Воркуют голубки.Успели отдышатьсяОт пушек и бойниц.Глядят — не наглядятсяНа здешних райских птиц.Одна, с жемчужным хохолком,На розовой ноге,Вся отразилась целикомВ лазоревой воде.Другая в воздухе парит,Готовая нырнуть,И чистым золотом горитОранжевая грудь.А третья, лёгкая, как пух,И синяя, как ночь,Передразнила этих двухИ улетела прочь.Плоды, их пряный аромат,Обилие сластей —Всё это настоящий кладДля северных гостей.Но с каждым днём всё тишеИх щебет, всё слабей.По черепичной крышеТоскует воробей.Исплакалась сорока,Что ей невмоготу,Что ветер тут — сирокко —Разводит духоту.Ей зимородок вторит:«Я к зною не привык.И до чего же горекМне сахарный тростник».А ласточки-касаткиЛетают без посадки,Всё ищут целый деньКолодец и плетень.И стал благословенный югКазаться всем тюрьмой.Всё чаще слышалось вокруг:«Хотим домой, домой!» —«Домой, всем хищникам на зло! —Журавль провозгласил. —Кто «за», прошу поднять крыло».И точно ветром их взмело,Взлетели сотни крыл.

Я прячу письма от знакомых женщин…Их лёгкий смех, их бальную тоскуВ шкатулку, что досталась мне от деда,На дне её — нагая Леда, мизинца меньше, на шелку. Шкатулка пахнет старыми духами,Она скрывает все мои капризы,Мои провалы, финиши и призы,Как я любил, и как я был любим. Когда окно в прозрачной дымке тонет,Концерт окончен, замер шум кулисЧитаю письма я из стёганой шкатулкиОт двух сестер, живущих в Смирне в узком переулке,От двух больных актрис. Когда мой телефон молчит среди гардин,Слуга ушёл, и кошка на охоте,Все письма женщин в позолотеПрелестно лгут… и я один, один. Но два письма единственных, безумныхЯ положил в сафьяновый Коран.Бывают дни: я болен, счастлив, пьян,Я так томлюсь, как пленная вода,Но их я не читаю никогда.

День окончен. Делать нечего.Вечер снежно-голубой.Хорошо уютным вечеромНам беседовать с тобой. Чиж долбит сердито жёрдочку,Точно клетка коротка;Кошка высунула мордочкуИз-под тёплого платка. — Завтра, значит, будет праздница?— Праздник, Жанна, говорят.— Всё равно, какая разница,Лишь бы дали шоколад. — Будет всё, мой мальчик маленький,Будет даже детский бал.Знаешь: повар в старом валенкеУтром мышку увидал. — Мама, ты всегда проказница:Я не мальчик. Я же дочь.— Всё равно, какая разница,Спи, мой мальчик, скоро ночь.

Поцелуй же напоследокРуки и уста.Ты уедешь, я уеду —В разные места. И меж нами (тем синее,Чем далече ты)Расползутся, точно змеи,Горные хребты. И за русскою границейОбрывая бег,Разметаются косицыБелокурых рек. И от северного бытаУстремляясь вниз,Будешь есть не наше жито,А чужой маис. И когда, и сонный чуток,Ты уснешь впотьмах,Будет разница в полсутокНа моих часах. Налетят москиты злые,Зашумит гроза,Поцелуешь ты косыеЧерные глаза. И хотя бы обнял тыщиДевушек, любя,Ты второй такой не сыщешьПары для себя. И плывя в края иныеПо морской воде,Ты второй такой РоссииНе найдешь нигде.

И в сторону родных границ,Дорогою прямой,Под облаками туча птицЛегла на курс — домой.А подмосковные скворцы,Знакомая семья,Какие стали молодцыИ дочь, и сыновья.Как им легко одолеватьИ ветер, и мокреть.Как чтут они отца и мать,Успевших постареть.«Гляди-ка, мама, вон корабль,И папа отдохнёт». —«Вниманье, — приказал журавль,Разведчики, вперёд!»И донесли кукушки,Что весел рулевойИ что чехлами пушкиУкрыты с головой.Противник незаметен,Повсюду тишина.И, видимо, на светеОкончилась война.И начали садитьсяНа плотные чехлы:Французские синицы,Бельгийские щеглы.Счастливых щебетанийИ возгласов не счесть.Щебечут на прощаньеДруг другу обещанье:«Напишем. Перья есть!»И разлетелся птичий хорПо множеству дорог.Но долго боевой линкорЗабыть его не мог.Всё слушал, напрягая слух,Глядел на облака,И всё садился лёгкий пухНа куртку моряка.

Неясный свет, и запах цикламены,И тишина.Рука, белее самой белой пены,Обнажена.На длинных пальцах ногти розоватыИ нет перстней.Движенья кисти плавны и крылаты,И свет на ней.В руке дощечка, залитая воском,В цветах — окно.На мраморном столе, в сосуде плоском,Блестит вино.Зачем здесь я, в ночи и неодета,И кто со мной?Библиотека древнего поэтаПолна луной.Я подхожу, дрожа, к столу со львамиИ говорю:«Привет тебе!.. Я не знакома с вами», —И вся горю.Склонившись в непривычном мне поклоне,Я слышу смех.Из непонятных слов одно — «Петроний» —Яснее всех.Далёкий век, другая жизнь и вера…Я говорю:«Я помешала. Ты читал ГомераИ ждал зарю…»В саду вода лепечет монотонно,Шуршит лоза.Эстет и скептик смотрит удивлённоВ мои глаза.

Скворец-отец,Скворчиха-матьИ молодые скворушкиСидели как-то вечеркомИ оправляли пёрышки.Склонялись головы берёзНад зеркалом пруда,Воздушный хоровод стрекозБыл весел, как всегда.И белка огненным хвостомМелькала в ельнике густом.«А не пора ли детям спать? —Сказал скворец жене. —Нам надобно потолковатьС тобой наедине».И самый старший из птенцовЗатеял было спор:«Хотим и мы в конце концовПослушать разговор».А младшие за ним: «Да, да,Вот так всегда, вот так всегда».Но мать ответила на то:«Мыть лапки, и — в гнездо!»Когда утихло всё кругом,Скворец спросил жену:«Ты слышала сегодня гром?»Жена сказала: «Ну?» —«Так знай, что это не гроза,А что — я не пойму.Горят зелёные леса,Река — и та в дыму.Взгляни, вон там из-за ветвей,Уже огонь и дым.На юг, чтобы спасти детей,Мы завтра же летим».Жена сказала: «Как на юг?Они же только в школе.Они под крыльями, мой друг,Натрут себе мозоли.Они летали, ну, раз пятьИ только до ворот.Я начала лишь объяснятьИм левый поворот.Не торопи их, подожди.Мы полетим на юг,Когда осенние дождиНачнут своё тук-тук».И всё же утром, будь что будь,Скворец решил: «Пора!»Махнула белка: «В добрый путь,Ни пуха ни пера!»

Мне не нужны румяна и котурныВ твоём присутствии, судья мой нежный.Ты никогда не скажешь: «Это дурно», —Но не кольнёшь и похвалой небрежной. Молчишь, когда я медленно и внятноТебе читаю то, что написала.Роняет солнце золотые пятнаНа щёк твоих холодные овалы. Уняв самолюбивые боренья,Я вижу, как мой стих кичлив и зыбок.Но и несовершеные твореньяСветлеют от твоих скупых улыбок.

Все вмещает: полосы ржаные,Горы, воды, ветры, облака —На земной поверхности РоссияЗанимает пол-материка. Четверть суток гонит свет вечернийСолнце, с ней расстаться не спеша,Замыкает в круг своих губернийОт киргизских орд до латыша. Близкие и дальние соседиЗнали, как скрипят ее возы.Было все: от платины до меди,Было все: от кедра до лозы. Долгий век и рвала и метала,Распирала обручи границ,Как тигрица логово, — менялаМестоположение столиц. И мечась от Крыма до КитаяВ лапищах двуглавого орла,Желтого царева горностаяЧортовы хвосты разорвала. И летит теперь нага под небом,Дважды опаленная грозой,Бедная и золотом, и хлебом,Бедная и кедром, и лозой, Но полна значения иного,Претерпевши некий страшный суд.И настанет час — Россию сноваПервою из первых нарекут.

Как сладостно, проживши жизнь счастливо,Изведав труд и отдых, зной и тень,Упасть во прах, как спелая оливаВ осенний день. Смешаться с листьями… Навеки растворитьсяВ осенней ясности земель и вод.И лишь воспоминанье, точно птица,Пусть обо мне поет.

Много близких есть путей и дальних,Ты же отвергаешь все пути.И тебе от глаз моих печальныхНе уйти. Я тебя улыбкой не балую,Редко-редко поцелуй отдам,Но уж не полюбишь ты другую,Знаешь сам. Через дни твои и ночи тожеПрохожу, как огненная нить.Говоришь ты: «Тяжело, о боже,Так любить». Я ж гореть готова ежечасно,Быть в огне с утра до темноты,Только бы любить, хоть и напрасно,Как и ты.

Ещё стояли холодаВо всей своей красе.Ещё белели проводаМожайского шоссе.Один подснежник-новичокЗадумал было встать,Уже приподнял колпачокИ спрятался опять.В мохнатом инее седомСтолетняя сосна.И всё же где-то подо льдомУже журчит весна.С деревьев белые чепцыВот-вот уже спадут.«Мы дома, — говорят скворцы,Мы не замерзнем тут».Летят над зеркалом пруда,Где отражён рассвет.А вдруг скворешня занята?А вдруг скворешни нет?Но белка голубым хвостомМахнула в ельнике густом:«Привет, друзья, привет!Как долетели? Как дела?Я вам квартиру сберегла,Я там ремонт произвела,Живите в ней сто лет…»Умывшись с головы до ног,Уселись старики-скворцыВ скворешне на порог,Сказали: «Мы уж не певцы,А ты вот спой, сынок».Ещё застенчивый юнецСначала всё робел,Насвистывал. И, наконец,Настроившись, запел.О том, какие бы путиКуда бы ни вели,Но в целом свете не найтиМилей родной земли.Он разливался ручейком,Как будто был апрель,Как будто маленьким смычкомВыделывая трель.Она из глубины душиЛегко лилась в эфир.Как эти песни хороши,И как прекрасен мир!

Неслышимы, неуловимы взором,Во мне мои видения тихи.Таинственны законы, по которымТекут ручьи и пенятся стихи. Живу, как все. Питаюсь тем же хлебом,И кров мой не богат и не высок.Так почему ж порою звёздным небомМне кажется белёный потолок? Цветут цветы. Шумят протяжно реки,И вечером, когда сажусь писать,То начинает веять ветер некийИ эту перелистывать тетрадь.

И вот на крылышках своихПтенцы уже в пути.Отец подбадривает их:«Лети, сынок, лети.И ничего, что ветер крут.И море не беда.Оно — как наш любимый пруд,Такая же вода.Смелее, дочка, шире грудь». —«Ах, папа, нам бы отдохнуть!» —Вмешалась мать:«Не плачьте,Мы отдохнём на мачте.Снижайтесь. Левый поворот.Как раз под нами пароход,Его я узнаю».Но это был военный бот,Он вёл огонь в бою.Он бил по вражеским судамБез отдыха и сна,За ним бурлила по пятамГорячая волна.«Горю, спасайте же меня!» —Вскричал один птенец.Его лизнул язык огня,И это был конец.«Мой мальчик», — зарыдала мать«Мой сын», — шепнул отец.И снова лётное звено,В разрывах огневых,Летит, утратив одного,Спасая остальных.

Он юнга, его родина – Марсель,Он обожает пьянку, шум и драки.Он курит трубку, пьет английский эль,И любит девушку из Нагасаки. У ней прекрасные зеленые глазаИ шелковая юбка цвета хаки.И огненную джигу в кабакахТанцует девушка из Нагасаки. Янтарь, кораллы, алые как кровь,И шелковую юбку цвета хаки,И пылкую горячую любовьВезет он девушке из Нагасаки. Приехав, он спешит к ней, чуть дыша,И узнает, что господин во фраке,Сегодня ночью, накурившись гашиша,Зарезал девушку из Нагасаки.

Дождь весенний, ты пахнешь мохом.Осторожно, в меня не брызни!Я чувствую себя так плохо,Что пугаюсь громкого вздоха,Что боюсь загробной жизни. Страшно думать, что после смертиНайду в раю так много света,Столько скрипок, как на концерте.Роз, как здесь в середине лета. Незнакомые звери и птицыПоведут разговаривать с Богом.Нужно вновь подымать ресницы,Говорить, трепеща, о многом. Зябко там обнаженной коже,Ни одной души знакомой:Всех друзей своих я моложе,Все они остались дома. Только бабушка, мамина мама(Я вспоминаю ее с усильем)Подведет ко мне АдамаИ погладит меня по крыльям. Нет, не надо. Я слишком устала.Мне не нужно Светлого Стана:Я всё на земле испытала,Хотя умерла так рано.

Мне не дано быть розой без шипов.В густом снопе я лишь смиренный колос,И растворяется мой слабый голосСреди ему подобных голосов. Но всё же я пою по мере сил,Без гнева, не ища заветной цели,Чтоб после смерти ангел не спросил:— Где ты была, когда все пели?

Не то, что я жена и мать,Поит души сухие нивы:Мне нужно много тосковать,Чтоб быть спокойной и счастливой. Мне нужно, вставши поутру,Такой изведать страх сердечный,Как будто я сейчас умруИ не узнаю жизни вечной. Но через миг опять жива,В размере до сих пор не петом,Смогу я бренные словаОсеребрить нездешним светом.

Ведь придёт и такая осеньВ каждый город и каждый дом,Когда нас наши внуки спросятО былом. Внуки скажут: «Молчать довольно,Вспомните, что и как:Дни, когда начинался СмольныйИ когда угрожал Колчак. И правда ли ещё тоже,Что Ленин ступал по ней,По площади, где позжеБыл выстроен Мавзолей?» Внуки спросят о давней далиНе отцов и матерей,-Нас, последних, что видалиПервый из Октябрей. Так будем же беречь их,Эти перечни лет и зим,И будущим о прошедшихПамять передадим.

Улицы, ограды, парапеты,Толпы… Толпы… Шпиль над головой,Северным сиянием победыОзарилось небо над Невой. Гром орудий, но не грохот боя.Лица… Лица… Выраженье глаз.Счастье… Радость… Пережить такоеСердце в состоянье только раз. Слава вам, которые в сраженьяхОтстояли берега Невы.Ленинград, незнавший пораженья,Новым светом озарили вы. Слава и тебе, великий город,Сливший во едино фронт и тыл.В небывалых трудностях которяйВыстоял. Сражался. Победил.

Поздно ночью у подушки,Когда все утомлены,Вырастают маленькие ушки,Чтобы слушать сны. Сны бывают разные. Их много:Снятся чудеса,Снятся приключения, дорога,Реки и леса. Снятся лыжи, снеговые горки,Солнечный газон,Школьная тетрадь, где все пятёрки, —О, волшебный сон! Сны текут то явственней, то глуше,Как ручей, точь-в-точь.И подушка, навостривши уши,Слушает всю ночь. Днём зато, уставши до упаду,В жажде тишины,Спит она — будить её не надо, —Спит и видит сны.

Ваши руки пахнут апельсином.На экране — дальние края.И в пути, волнующем и длинном,Всюду вместе, всюду вы и я.В первый раз я вижу воды Нила.Как велик он, дивен и далёк!Знаешь, если бы ты меня любила,Я сгорел бы, точно уголёк.Свет и шум. Глаза болят от света…Чёрный кофе буду дома пить,Думаю, что вы смеётесь где-тоИ меня не можете любить.

Забыла все: глаза, походку, голос,Улыбку перед сном;Но все еще полна любовью, точно колосЗерном. Но все еще клонюсь. Идущий мимо,Пройди, уйди, не возвращайся вновь:Еще сильна во мне, еще неодолимаЛюбовь.