Мне бабка кричала: «Олеся, постой!
Не рви ковылей, заплетая заклятья.
Он чужд нашей крови, он муж, да не твой –
Капкан золотой, отворивший объятия.
Он выведет из лесу, но обожжет,
Оставив тебя, словно мавку на суше,
Он шлях твой сомнет и ославит твой род,
Пред теми, что ангелам продали души.
Сорвет твои льны и шелка твоих кос
Он по ветру пустит святым своим на смех…
Так волк выбирает овцу среди коз
И, вскрыв ее плоть, убирается наспех…
Он свет твой погасит и бросит во тьме
Томиться тебя до второго прихода
Того, кто волчцы приготовил в суме
Для нашего, темного оком, народа.
Олеся, останься! Плясать не ходи
Под белой луной пред извергом милым,
Запри свои песни покрепче в груди –
Для млечных дорог сохрани свои силы…
Не смей преступать окаянный порог
Хоромины, ладана полной и звона:
Тебя опознает их ветхий пророк
И трубная брань понесется с амвона.
Тебя растерзают голодные рты,
Забывшие звуки пьянящих рассказов
Среди повседневной своей маяты,
Притворным елеем свой подвиг измазав.
Тебя не распнут, но плевками согнут
Твой шаг горделивый, к мольбе принуждая,
И всякое слово их – огненный кнут,
И в пост им завидна весна молодая…».
На белой рубахе рвала рукава,
Держа меня рук почерневших силкам…
Ах бабушка, ты оказалась права:
Я – белая лилия между волками.
И в спину мою полетели плевки,
За ними готовы тяжелые камни
За то, что, ко лбу не поднявши руки,
Я, молча, стояла в их каменном храме.
За то, что к плечу не вела от плеча
Знамения их синеглазого бога,
За то, что любовь у меня горяча,
И в чащу лесную лежит мне дорога.
А тот, с кем венчаться – как выпить огня,
Кто сбил меня с ритма языческих бдений,
Как ты предрекала, оставил меня
Одну средь забывших себя привидений.
Но тем лишь черна молодая луна
Души моей, помнящей тайну полета,
Что я между мертвых стояла одна –
Живая береза в трясине болота.
И чудилось мне: мой возлюбленный вор
Глядел на меня с потемневшей иконы …
И не было силы под взглядом в упор
За стаей волков повторять их каноны.
