Стихи Мили — самые популярные.

Маленький Будда вырос большой и тощий.

Неаккуратный, брезгливый, занудный странник.

Маленький Будда видит: вот в этой толще

выжить банальных шансов себя не раня

меньше, чем выжить в принципе в перспективе.

Он выступает твердо, крутя под стопы

вылизанный асфальт машинистским мылом.

Маленький Будда, рассерженный до икоты,

всем окружающим мерно разводит нервы

и ядовито косится каждым взглядом.

Маленький Будда не знает границ и меры,

он — это эхо эпохи "дели и властвуй".

Гордо шагает вдоль городских палаток

по позвонкам бегущих под красный отсвет,

по развалившимся эго и недостаткам.

Маленький Будда давно уже слишком взрослый,

но не имеет ни жалости, ни — банально —

веры в грядущее дальше, за настоящим.

Только одно достоинство, это — благо —

самопознание собственной неудачи.

Будущее скрывает подмену смыслов,

Будда и сам уже думает будто: "Может,

стоило бы в другом ком-нибудь родиться?" —

кем бы он ни родился, изнанка — то же.

Выжить в пространном мире иголкой в сене,

ржавым куском металла в горе соломы.

Мир ощущается гаже, но откровеннее —

Будда плюет на асфальт сладковатой сомой.

Будда не видит дальше себя ни метра —

в темя за каплей следует та же капля.

Маленький Будда надламывается, стареет —

нить заплетается в узел на шее камнем,

цельной броней становится ветхий свитер.

Будда царапает пальцами всю эпоху.

Он поднимает голову — снизу зритель,

и раздается громкий протяжный хохот.

Ночь черна.

Как коптящий заводный дым

заволок едким запахом на версту,

так стоишь у обрыва,

по-царски,

ты,

с разведенным периметром тонких рук.

 

Из космической пыли слепленный —

сталь —

выразительным взглядом в изгиб спины.

Я не помню, кем был я,

но кем я стал! —

инвалид внутри черепа что войны.

 

Млечный путь опустился в твои зрачки,

надломившись на веках о край ресниц.

Ничерта ты не смыслишь!

Но я —

старик!

изучивший почти миллиард страниц!

исходивший десяток других миров!

прочертивший границу в один пунктир!

испытавший в себе, что такое бог! —

не дышал я в лопатки обрюзгших спин.

 

Ночь горит,

как горит вдалеке костер,

испещривший на сотни прямых полос

твои плечи.

А черный прозрачный флёр

загорается прядью твоих волос.

 

Звезды падают,

небо в пыли скрипит,

опускаясь к концам твоих белых стоп.

Из всех самых искусных,

но мощных глыб,

ты одна, чье я вижу в тени лицо.

 

Ты стоишь,

но как время идет вразрез,

упираясь в сплетенье сквозной дырой, —

в полушаге, оскалившись, ждет конец —

ты ступаешь с обрыва моей ногой.

Ты, значится, слышал тоже, как камни от боли выли, как пот на моих ладошках сперва покрывался пылью, затем становился грязью. Я снова и снова — вроде совсем как с цепи сорвался — кидал эти камни в воду. Они, не вздохнув, тонули. Я руки стирал о гравий. И пятна вдоль острой скулы от камня себе оставив, смотрел на стальные нервы отдельно у каждой глыбы. Я знаю — все эти меры, позиции инвалида (что важно — в моральном плане) нисколько меня не красят.

 

Однажды меня не станет, я стану с ладошек грязью, что хуже — меня расчистят, омоют, протрут спиртовкой. Я стану набором чисел беспамятных лет ребенка. Я мог бы родиться в каждом. Я мог не родиться вовсе. Рожденный же я однажды, не спрошенный: а готов ли, стою на своих руинах, на пепелище, в гари. И все, что теперь по силам — метать в мою память камни.

Я тебе не ровный чернильный знак,

не крючок, не мертвая рыба на нем.

Моя Библия — потрепанный альманах,

что о мире в целом и ни о чем.

 

Я тебе не птичка, не грош на хлеб,

не молитвенник, не последний вздох.

Я в сыром мелководье плюща побег —

от гнилого пятна желтоват росток.

 

Я тебе не воздух, согретый впрок.

С твоих слов, я — тепло внизу живота.

Если мир — курятник, то я — перо.

Если весь мир зло, я — дитя добра.

 

Я тебе не чайка — морской полет.

Я — мотор, что уверенно давит в газ.

Если весь мир поезд, то я — пилот.

Я еще собой никого не спас.

 

Я тебе не цель. Я не твой Иисус,

не больничный крест, не заря в окне.

Если весь мир стадо — ты мой пастух,

за собой ведешь в такт твоей трубе.

 

Я тебе на вкус — не медовый спирт,

не холодный чай, не приятный шелк.

Я моральный лузер, я инвалид,

и разломан мой седьмой позвонок.

 

Я обычный чирк, я канальный крыс.

Да не то что ты, мне с собой — никак.

Если мир кабак, то я первый вдрызг.

Если мир — мишень — я попал впросак.

Мне снится рыжая девочка с тлеющими глазами, как два ограненных камня, как птицы внутри прутов.

 

Я вырос — безумный странник, охотник за головами, кто зряче идет за гимном раскрытых от злости ртов.

 

Мне снится: миндаль и вереск, и запах осенней стужи, как будто она все ближе, но каждое утро — сон. Я знаю, что мы дружили, и то, почему не нужен. Но каждую ночь я слышу твой крик и звенящий зов. Мы были — всего лишь пешки в угрюмой игре мальчишек. Я слеп и не разбирался в их правилах и умах. Я помню себя другого — беспомощного, пристыженного. Но ты... Полусшитой лодке как в шторм бережной маяк.

 

Не каюсь.

 

Нет, мне не стыдно.

 

И боль моя от другого — я запертых видел пташек — от сокола до воробья. Мне жаль, что все эти клетки — металл их и сталь суровы — щелчком от одной улыбки замки разорвал не я.

 

Года забирают силы. Проклятый остаток жизни. И снова в больном сознаньи зеленая гладь озер. Я полз, я бежал, я падал — все звуки вокруг затихли.

 

— Ты слышишь меня, ты слышишь? Мне кажется, я дошел.

В иступленном моем лице проступает молочный штрих —

это я — силуэт в стекле — появился, и тут же стих?

Или ветер, скрутив канат из разрушенных стен домов,

превращает их в кружева? Он поэтому был так добр

к ядовитым моим глазам — я смотрю на любую боль,

словно это мне по зубам (хоть и в крошку они порой).

Я могу распознать звезду, под которой я был рожден —

до смешного простой маршрут — она яркая только днем.

Но мне хочется верить, что — я не зря прожигаю век,

что весь свет и лучи ее созданы, чтобы я смотрел.

Целый мир — он такой большой! — я не видел его ни зги.

Дует ветер в больной висок. Я отчасти рожденный им.

 

Вырывать мне молочный зуб да укладывать ночь в постель.

Я к утру уже буду труп в этом городе из костей.

Я не плох. Я еще не стар, но тюрещмик внутри меня.

Если б знал, куда путь лежал, никогда б не рождался сам.

 

Но засвищет внутри палат обозленное эхо бурь —

это я кричу,

что я прав,

что я в принципе жить хочу.

В саванне под едким солнцем следы носорожьей лапы.

Хоть ветер вокруг смеялся, я очень хотел заплакать.

 

"Пока я еще не мертвый — не прах, не песок, не воздух,

я чувствую эти слезы и этот страшащий отзвук

на каждом изгибе уха — от хрящика и до мочки.

Конечно, тем проще в муках, кто статен поодиночке".

 

Я знаю — их очень мало, они толстокожи, скрытны.

Их помыслы так шершавы, из хрома как будто слиты.

И каждый из них — отдельный, не ведающий другого.

Я знаю, что даже тени их бросить порой готовы.

И сердце мое неймется, и тяжесть его сильнеет.

В саванне под едким солнцем с огромной дырой на шее

лежит, оглянув в последний свой раз берега пустыни —

пытается, еще бредит, мол, стой, ведь пока не время.

 

Но время, под стать закону, — художник, лишенный кисти.

Я точно был носорогом в своей предыдущей жизни.

В планетарный размах глаза — два ядра в них, как полотно. На границе добра и зла, я — чернеющее ничто. Я гигант, размеживший лоб по центральной оси лица. Я держу весь небесный свод под эгидою мертвеца. Я рисунок нательный льдом. Каждый шрам в моих венах — прах. У меня есть второе дно — отдаленное эхо рта. Я ребенок, и он — закон. Мои плечи слегка саднит от того, что я вне времен, я не знаю, куда идти. Мне не брезжит в конце тоннель, не играет на арфах в снах. Я сдираю концы ногтей, залезая в полутона, раскрываясь ночным цветком. Что мне могут сказать — абсурд. Я до мерзости не силен, чуть уродлив, но много — туп. Что ни чувство — то дежа-вю, как иголкой внутри кости, изнутри я уже гнию, как и мир гниет — изнутри. Я держу его сотни лет. Он сломал три моих ребра. Алюминиевый мой скелет с медной проволокой у хребта.

Я не выспавшийся титан, сотворенный тебя стеречь. Мир расходится пополам континентами с моих плеч, океанами — прочь из век, вулканический взрыв — мой крик. Я не верю своим глазам — кровожаднее всех убийц. Я не слышу последний визг раздробляющейся земли. Я не знаю, что значит "риск", не умею просить — "спаси". Моя матрица — битый вольт. Я разбитая стая птиц. Я не ведал ни про "любовь", ни про то, что такое "жить". Я стоял, подпирая свод. И я кану за ним в ничто. Я — распаянный электрод. Перебито мое лицо.

 

Переломаны три кости. Перекручены провода. Я нашел, куда мне идти. Но весь мир навзрыд зарыдал: не осталось и следа ног, от дыхания — сиплый дым. И зрачки как пустой порог в территорию черных дыр.

Я как воск — догорающая свеча, —

и она без претензии что-то начать,

но в истерике, словно слепая мать

ищет свое дитя.

Но она привыкнет, что всюду тень,

раздробившая тело в гряду камней,

разменявшая душу у ста чертей, —

день бы еще!

Хоть день...

И весь образ ее до больного прост,

фрагментарно с собачьей любовью схож.

Она станет кричать: "Это вздор и ложь!"

только он взойдет на помост.

Этот сын — между жизнью и ею — цепь,

ее взгляд — обожженная ветром степь,

эта женщина дышит, но лучше — смерть.

 

И мне хуже,

чем будет ей.

 

Она будет вопить, но она слепа,

и вся жизнь ее — это лишь рука

от начала плеча и до волоска

ее сына лба.

Как терять — это проще не находить.

Как свисток — разрывающаяся нить.

Перекладина, смысл которой казнить,

ось что его позвонка.

Если б кто-то, кто сведущ и мудр душой

меня слышал так ясно, так хорошо,

он бы вскрыл больной мой нательный шов,

и сказал бы:

 

"Прости меня.

Я не смог уберечь ни слепую мать,

ни тебя, словно море, что движет вспять,

я бежал, как я мог, чтоб тебя догнать,

но, увидь же, я опоздал".

 

Я скажу:

 

"Успокойся. Все хорошо.

Мне спокойно жилось посреди костров.

И неважно, что этот набор из слов —

величайшая в мире ложь.

Я ведь воск — догорающая свеча.

Мне осталось зардеться и замолчать.

Я без цели, как эта слепая мать.

 

Вот я есть —

и вот нет меня".

дети квартир простуженных,

взгляд — гроза.

умные бьют свои кружки,

один из ста

делает все как мартышка —

туда-сюда,

наоборот и сзади.

но как верстак —

дети штампуются сотнями —

лишь бы был.

город туманный корчится —

боль квартир.

в горле першит, им не можется

больше жить.

дети квартир все множатся,

все без джинс.

в каждом окне иконка

и две брови,

сложенные в морщинку:

моли, моли!

кто-то, колени стерши,

кричит: «ну нет!

нет никакого толка в этой стене!»

что же ты ожидал,

каков исход?

все слова — в потолок,

отдача — в рот

каждый "аминь" врезается,

как камаз.

хватит молиться, встань.

теперь он — пас.

каждый четвертый — первый,

кто грань нашел

между реальным-честным

и страшным сном.

каждый в своем владении

почти король.

дети квартир — поленья,

тащи огонь!

джунгли каменных плит

в строфу с борьбой.

каждый из третьих — сволочь,

второй — немой.

каждый из них — зависим —

таков народ —

очередь странных истин

идет вразброд.

дети из ржавых клеток,

из птичьих гнезд.

дети с большим приветом,

с мильоном грез.

те, кто убийцы лени

своих границ.

тем, что журавль в небе

родней синиц.

каждый из них — как вирус,

зараза — врозь.

кто-то уходит в минус,

кого — насквозь.

каждый из них — вояка

борозд морских.

дети квартир простуды,

и я — из них.