Стихи Сергея Самсошко — самые популярные.

Поэт вдыхает дым осенний —

Давай же, мысль, не утихай! —

Он, опьянённый вдохновением,

Прольётся лирикой в стихах.

 

Узоры рифм сплетёт прекрасно,

Им сотни лет дано мерцать

И ни на йоту не угаснуть!

Уныние стерев с лица,

 

Поэт шагнёт за грани жизни,

Сумев перепрошить судьбу.

Впитай осенние эскизы,

Печали навсегда забудь!

 

Добавив мудрости нетленной,

Хоть путь её всегда тяжёл,

Он яркой строчкой из рефрена

Любовно землю сбережёт.

Ах, как же снова хочется в Париж!

Пройтись неспешно к Эйфелевой Башне,

Касаясь взглядом черепичных крыш.

И с незнакомцем закрутить бы шашни.

 

Забросить все проблемы и дела,

В любовный омут окунувшись смело!

Вы спросите: когда я там была?

Я не была. Но много раз хотела.

По фамилии я Пушкин,

А по имени — Альберт.

Эту ФИО-заварушку

Я решаю с детских лет.

 

Кто я — физик или лирик?

Сердцу раб или уму?

Для чего живу я в мире?

Непонятно никому...

 

Помню, в юности когда-то,

Чтоб промылась голова,

Я писал в стихах трактаты

И суммировал слова.

 

Делом этим увлечённый,

Я нашёл-таки ответ:

Средь поэтов я — учёный,

Средь учёных я — поэт.

Космос звёздно искрится!

Увидав Млечный Путь, я

Захотел погрузиться

В глубину нашей сути.

 

Крик души моей сбылся.

Погрузился по полной!

Мефистофель явился

И желанье исполнил.

 

Темнота, теснотища,

Скверный запах, к тому же...

Глубину человечью

Лучше видеть снаружи.

Какой апрель? Погода — не фонтан!

И май потом придёт — какая гадость!

Июнь с июлем — тоже хрень, братан.

Я ж ВДВ-шник! Лучший месяц — август.

шеф глебу отказал в авансе

тот лез из жопы всё равно

я сочинил о нём балладу

говно

***

скрипя зубами таня плачет

и злится на вчерашний день

вчера не мяч ей подарили

а пень

***

о дивная краса природы

обворожительная стать

сказал я девушке в маршрутке

и статью получил под дых

***

ты приноси побольше денег

не зря же я тебя хранил

в психушке женя снова веник

полил

***

политик выступал с трибуны

работал несколько часов

все знали микрофон сломался

от слов

***

степан признался оле в чувствах

и робко протянул кольцо

а оля руку протянула

мол два кольца ей ни к чему

***

иван семёныч местный повар

с похмелья щи сварил не так

орут друзья по прошлой пьянке

мастак

***

бабло рекой текло к денису

от счастья был он сам не свой

проснувшись был он очень хмурый

и злой

***

варвара в самом модном платье

пришла на баскетбольный матч

ей голову вскружили взгляды

и мяч

***

могли бы цены сделать ниже

народ правительство ругал

смогли и ниже стали цены

на мазерати и дубай

***

на поле танки грохотали

пел на уроке шалопай

училка вывела за ухо

без танков в классе тишина

***

муж оли вызнал про степана

и сразу ревностью горя

разбил не нос а лобовуху

а зря

***

олеся позвала подружку

посплетничать о мужиках

проснулись голые в одних лишь

чулках

***

курьёзный случай приключился

с пенсионеркой у врача

он нежно снял ей лямку лифа

с плеча.

***

июльской ночью лёша смело

к вожатой лене лёг в кровать

и пожалел об этом горько

но девять месяцев спустя

***

комар прицеливался к свете

и слёту нанося удар

он обнаружил что и света

к нему прицелилась уже

***

когда родители свалили

оставив петю одного

он закурил а не прибрался

как требовал того отец

***

пока учёные твердили

что в формуле ошибка есть

максим из тулы на коленке

им вечный двигатель собрал

***

цветы торчали из навоза

пьяня весь мир красой самой

цветы для вас навоз не трожьте

он мой

Мы живём в эпоху тотального недоверия. Искренность, некогда бывшая тканью человеческого общения, истончилась до невидимости, уступив место всепроникающей подозрительности. Доверие, этот хрупкий фундамент любой связи, дало глубокую трещину. Возникает горький вопрос: а была ли эта искренность когда-нибудь истинной?

Молчание становится нормой. Мы всё реже отвечаем на прямые вопросы, особенно если они затрагивают неудобные для нас темы. Игнорирование стало модным языком, который ловко выражает немой укор или осознанное бегство человека от человека. Это достигает своего апогея, когда целое письмо, вложенная в него мысль и эмоция, уходят в бездонный колодец тишины, не встречая даже эха. И тогда нас накрывает ощущение глобального одиночества — словно холодный туман, оно опускается на общество, сковывая разум и парализуя язык. Мы замолкаем, не в силах прорвать эту тишину.

«Люди должны научиться любить, иначе их захлестнёт волна ненависти и недоверия» — вспоминаются слова кого-то из великих. Эта мысль становится откровением. Возможно, в этом и скрыт единственный ключ к преодолению всеобщей разобщённости — сознательная, волевая любовь к ближнему. Жизнь человека скоротечна: прожить свой век, так и не познав, что такое подлинная любовь к другому, не поняв её природы, не поверив ему — большое несчастье. Но куда страшнее — окончательно утратить веру в саму возможность любви, погрузившись в циничное небытие.

Эта трагедия усугубляется самой сутью человека — мы социальные существа, для которых глобальное одиночество — состояние противоестественное и разрушительное. Одиночество не просто заставляет тосковать; оно методично истощает душу. Страдание, порождённое изоляцией, — это не романтическая меланхолия, а экзистенциальная пустота, что в своём крайнем проявлении может привести к нравственной, а затем и физической гибели.

 

Мы оказываемся на распутье: продолжить движение в сторону молчания и отчуждения, рискуя быть поглощёнными волной ненависти, или сделать трудный, но сознательный выбор в пользу любви — как акта высшей искренности и единственного спасения.

О жизнь моя! Я чья-то цель —

Чужих трудов или желаний.

Холмы голгоф, петли кудель,

Рулетки русской карусель

Меня избавят от дерзаний.

 

Погибну, не снеся оков

Или в аварии дорожной...

А был бы жребий мой таков,

Когда б я не писал стихов?

Увы, на то ответить сложно...

 

Замёрзну пьяным ли в метель

Иль съем несвежую котлету?

Ответа нет у вас ужель?..

Пойду в холодную постель

В объятиях бронежилета.

Молчание с улыбкой на лице.

Прощаемся с великим юмористом.

Да, каждой фразой попадал он в цель,

Но занавес тяжёл. И путь тернистый

 

До маленькой могилы доплутал —

Концу земных надежд и путешествий…

Зашелестел озябший краснотал,

Как будто с шуток мы смеёмся вместе…

 

Жестокость жизни смехом подсластив,

Нам было легче проглотить пилюлю,

Трамбуя за оградкою настил,

К ней прислониться и стоять, ссутулясь..

 

Казалось, без усилий и труда

Он побуждал к любви и пониманью.

И слова самородная руда

Не обходила женщину вниманьем.

 

И пусть я не был лично с ним знаком,

Благодаря ему открыл Одессу.

Стою под красноталом. В горле — ком.

И без его сарказма в мире тесно.

Наверное, если бы люди пользовались автомобилем исключительно по необходимости, город был бы чище. Не было бы этих бесконечных пробок, каждодневных мелких аварий, нервных гудков и удушливого смога.

Михаил Семёнович уже битый час стоит в одной из таких пробок, зажатый металлическим панцирем. Он пытался решить для себя очень важный вопрос: так ли уж ему нужен этот автомобиль? Ведь метро — быстрее и надежнее, а для срочных дел всегда есть такси. И вообще, срочность — понятие растяжимое.

Раньше он часто ходил пешком. Не для удовольствия, а по необходимости. Но в той, прошлой жизни, насущная потребность была иной — стремящейся к размеренности, оставляющая место для случайного скрипа снега под ботинками или созерцания узоров на фасадах старых домов. Тогда он не был столь знаменит, а его график дышал свободнее: время не было растянуто в тонкую нить, обреченную порваться; необходимость пройтись пешком по улицам, зайти в парк, была не обузой, а частью их жизни.

Решение созрело внезапно. Взяв с заднего сидения потертый кожаный портфель — ее подарок на сорокалетие, — Михаил Семёнович вышел из машины. Звук захлопнувшейся двери прозвучал как выстрел. Он запер дверь и пошел вперед вдоль плотных автомобильных рядов. «Вот так и создаются пробки, — думал он, и в его мысли была не злость, а горькая ирония. — Оставит кто-нибудь машину посреди дороги, а остальным проезд загораживает».

Вышагивая по проспекту, он почувствовал, как вибрирует телефон в кармане. Гудение машин заглушало звонок. «Жена звонит, — с тревогой подумал он. — Волнуется, уже поздно…». Он не успел отвести своего растерянного взгляда от точки на горизонте. Всё замерло на мгновение. «Вот чёрт».

Он одёрнул себя. Её больше нет. Ладонь сама собой припечаталась ко лбу, смахивая несуществующую каплю пота. Вот опять он выпал из времени и память подсунула ему кусочек прошлой цельной жизни.

Три года назад они страшно поругались. То ли из-за его беспочвенной ревности (тогда Михаилу Семёновичу всюду мерещилось предательство), то ли из-за безнадежной нехватки денег после его увольнения. Скорее совокупность факторов стала причиной всех их ссор в тот период, как он думал сейчас.

Крики, хлопок двери, тишина в опустевшей квартире. В истерике она выбежала на улицу, поскользнулась на обледеневшем тротуаре и наткнулась грудью на торчавший из-под снега острый угол ограды. Откуда-то издалека донесся нарастающий вой сирены.

Нарастающий гул в ушах, тёплая влага и чьи-то перекошенные лица, заглядывающие в глаза, в которых уже не осталось ничего, кроме бесконечной усталости.

Телефон вибрировал настойчиво и тревожно. Это была дочка.

— Алло! Машенька! Я скоро, скоро буду дома. Застрял в пробке, но уже иду к метро.

В трубке послышались испуганные всхлипывания.

— Что? Няня умерла? Она не умерла, доча, — она опять наглоталась успокоительного и уснула. Ничего не бойся, — я скоро буду дома. Целую тебя, милая.

«Дура старая! — ярился про себя Михаил Семёнович, уже почти бегом направляясь к станции. — Как оставлять такую с детьми?». Свернув на станцию метро, он думал о том, что супруга теперь, как ангел-хранитель, является ему в мыслях именно в такие минуты абсолютной, всепоглощающей растерянности.

Энергично сбегая по лестнице в темноту, он внезапно останавливается. У стены вестибюля метро, опираясь на костыль, стояла молодая девушка с аккуратно подвёрнутой вовнутрь штаниной. В руке она сжимала бумажный стаканчик, а взгляд ее был устремлен куда-то внутрь себя.

Рука Михаила Семёновича сама потянулась во внутренний карман пиджака, нащупала складку купюр. Он, не глядя, сунул деньги в стаканчик.

«Храни вас Господь! — она вглядывается в лицо Михаила Семёновича с неподдельной благодарностью — Пусть всё у вас будет: здоровье, благополучие!...».

«Вот ведь дела, — думал он, спускаясь к гулу приближающегося поезда. — Сама стоит без ноги, а ему желает, чтоб всё было».

Город за стенами метро был полон машин и слепо бегущих людей, но здесь, внизу, был простой и ясный путь домой.

Я пришла на приём к врачу,

Он спросил: «Что тревожит, Лидия?»

 

— От стихов исцелиться хочу —

Отвечаю ему стыдливо я.

— Вас к неврологу запишу —

Говорит, не теряя времени.

— Вы считаете — я шучу?! —

Реагирую зло, растерянно.

— Ну, тогда я вам дам рецепт

На суспензию от депрессии.

— Нет уж! Нужен врача совет,

Как избавиться от поэзии!

— Прекратите писать, и всё,

На работу пойдя куда-нибудь!

Там, за дверью, народ трясёт —

Пациентов пора осматривать!

 

И ушла я, захлопнув дверь.

Нет спасенья от стихофилии.

Слёзы лью на подушку теперь, —

Как бы в дурку меня не закрыли.

Мой дом — Земля. Свобода — небо.

Всё остальное — суета,

Чей век недолог, шанс некрепок,

Ведь в спешке всё всегда не так.

 

Красивый мир — всегда несложен.

Он человечен, справедлив,

Пренебрегает злом и ложью,

И к жизни каждой бережлив.

 

И нам бы так — хранить вовеки,

Не разрушая, а творя.

Чтоб каждый вырос в Человека,

Поняв одно: наш дом — Земля.

Счастье — это возможность работать, применяя свой дар так, как подсказывает ум, сердце и зрелый навык. Но как всё сложно у нас с этим.

Застыв перед большой двустворчатой дверью, Михаил Семёнович Фройд колеблется с решением войти. В зале собрались внимательные слушатели, ожидая начала семинара.

Оказывается, многие судьбоносные проблемы человека таятся в психологических сценариях, которые незаметно для него самого проникают в сознание и вынуждают действовать вопреки здравому смыслу и собственным желаниям. «Как узнать и изменить свою судьбу» — долгожданная программа профессора Фройда, обещающая пролить свет на вредные сценарии психики.

«Оставим это здесь…» — изрёк вслух Михаил Семёнович. Зачем он это сказал — он и сам не знает. Говорят, он большой оригинал. Чудаковат, что ли… Пятьдесят лет, а в такой прекрасной форме. Ходят слухи, что даже студентки за ним бегают — ещё бы им не бегать — на нём замечательный австрийский костюмчик, а мужчина так привлекателен, когда хорошо одет!

Мягким движением он отворяет дверь конференц-зала и неспешно направляется к трибуне, гордо держа голову. В его осанке, в точном движении руки, поправляющей манжет, угадывалась концентрация мастера. Публика зачем-то встаёт и аплодирует, на что Фройд отвечает лишь лёгким, почти невесомым кивком.

Аплодисменты стихают, и Михаил Семёнович выдерживает паузу.

Затем он предлагает слушателям сдвинуть стулья ближе, чтобы получился круг. Тут же возникают грохот стульев, шарканье, галдёж. Кто-то с кем-то сталкивается, доносятся просьбы быть аккуратнее, напряжённый шёпот. Наконец, все рассаживаются. Наступила тишина.

Фройд просит слушателей помолчать минуту. Послышался гулом раскатившийся по большой аудитории неприличный вопрос – «Неужели кто умер?». На вопрос не обратили внимания. Михаил Семёнович сидит неподвижно. Остальные стараются следовать его примеру, но далеко не у всех это получается. Кто-то ёрзает на стуле, кто-то сморкается, кто-то разглаживает складки на юбке. У всех опущены глаза. У всех, кроме Михаила Семёновича.

Минута эта уже начинает превращаться в настоящее испытание. Кому-то пришла в голову идея смотреть на часы. «Самоубийца… — подумал Михаил Семёнович, глядя на мужчину. — Не терпится ему.»

Наконец молодая женщина лет тридцати, лицо которой исказила маска потребительской обиды, вскочила, возмущённо потребовав зрелища: не для того она сюда ехала через весь город, толкалась по очередям, отдала огромные деньжищи, чтобы слушать тишину, пусть даже сидя в одном помещении с самым знаменитым психологом страны. Михаил Семёнович спокойно предлагает ей освободить помещение, дабы не мешать проводить занятия. Фройд не вступал в спор. Он достал из внутреннего кармана пиджака свёрток купюр, обтянутых резинкой, и протянул женщине. Та, в свою очередь, в моменте пересматривает своё решение, но Михаил Семёнович всё же настаивает, чтобы она ушла, объясняя: «Ваш урок на сегодня закончен». Женщина, надменно притопнув ногой от стыдливой обиды, уходит.

Вновь наступила тишина.

«Вы почувствовали, как сдвинулось пространство, как время повернулось вспять? — обращается психолог к аудитории. — Пока мы молчали, вы почувствовали нечто подобное?». Но, не дождавшись ответа, возможно по причине того, что все прониклись уважением и вниманием к занятиям после ухода нетерпеливой дамы, Михаил Семёнович продолжает говорить: «Судьба — это социальная доминанта. Невидимый сценарий, который пишется группой — семьёй, окружением, корпорацией. Мы не бросаемся на амбразуру этой системы, а изучаем её законы, принимаем их. И только тогда, поняв правила игры, обретаем подлинную свободу — свободу осознанного выбора внутри них. Вопрос только состоит в том, что мы будем делать, когда станем свободными. Важно понимать, что здоровый ум — это ум, который не борется с ветряными мельницами, а направляет их крылья себе на службу».

И долго тянулась его проповедь. Затем посыпались вопросы. До глубокой ночи профессор Фройд помогал людям делать главное — узнавать самих себя.

Странно только, что женщина, которую прогнал Михаил Семёнович, так и осталась слушать семинар за дверью конференц-зала, приставив ухо к большой двустворчатой двери.

Прикрываю я плечи,

Как девчонка, краснею,

Вспоминая ту встречу,

До сих пор как во сне я.

 

Ты положишь внезапно

На плечо моё руку

И появится запах —

От испуга я пукну.

 

И любовь в одночасье

Умерла в твоём сердце,

Сдули вмиг наше счастье

Аромат мой и герцы.

 

И зачем же я хлопья

Эти ела на завтрак?

И зачем же ты хлопнул

По плечу так внезапно?

 

Время лечит страданья...

Есть поклонники, каюсь.

Но хожу на свиданья,

Втихаря озираясь.