В моих руках хрипит багрянцем безмятежность,
И сальной шкваркой на душе томится трепет.
Внутри расщелина длиною в бесконечность —
Оттуда эхом льётся дребезжащий скрежет.
Следы протектора — клубочком Ариадны —
Легко доставили к подошвам Голиафа.
Ввиду аффекта он обманчиво громадный,
Набухло брюхо — он разожран от анафем.
А Голиаф — ничто иное, как усадьба,
И дежавю мне шепчет: «Это, друг, судьба».
И детский сон увязнет в вымысле из правды,
Меня окутала спасительная тьма.
В смолистом сумраке сидит хмурной старик,
Над ним звездою жёлтой виснет красный угол.
Его целительский язык — истошный крик:
Карандаша весь исписал он чёрный уголь.
На теле белого листа качался маятник обрядный,
Как тыща стрел графитовых из тела Себастьяна.
Он окраплён стрелами — точно капельки багрянца.
Убелит ли снег графита след духовной раны?
«В Бога веришь?.. Крал?.. Обманываешь близких?»
(Выгоняя мать.) «Пьёшь, сволочь, знаю я!»
…Продолжил шаркать он те мерзкие записки —
Я сунул нос в эту Каноссу очень зря.
Меня ты вылечил? Себя ты мнишь за Елисея?!
Я без труда могу омыться в Иордане.
Ты лжепророк! Ты хуже книжников и фарисеев!..
Но «Отче наш» смиренно отчеканил в ванной…
Не страх и трепет — нет! — невежество и страх!
Вот все твои столпы, а ты на глиняных ногах.
Химера, миф — тебя во тьме оставить со свечой,
Той самой, что светила, сотрясаясь, над тобой,
Пока во мраке ты сурово восседал.
Иль брежу я? Быть может, ты урок мне преподал,
Ключи Зачатья освежая вспышками былого.
И Фесвитянин высится на стенке снова,
Где свой покой я на Голгофу подымал…
Всё свыше — страха порождение, — молвил Капаней.
Ему из книги наше имя не изгладить.
Ведь страху не подвластно быть лучом среди теней,
И не дано ему ваять святых скрижалей.
Босого агнца уже нет — лишь след его кровавый,
И в алой луже искажается Дамаск.
И много тех, кто отражением отравлен,
Оправдывают грех, в него смотрясь.
Найдёт ли дом свой блудный сын? И надо ли его искать?
На пустыре посеем зёрнышки Эдема.
А на востоке глыбу катят человеки через мост,
И Каин странствует в объятиях Морфея.
Был долгий день, и я устал…
Но на губах застыл вопрос:
Ответь, старик —
смеялся ли Христос?