Стихи Сергей Че — самые популярные.

– Мне, пожалуйста, порцию воображения и два вечера времени.

– Принято. Будете что-нибудь пить?

– Бокал вдохновения, пожалуйста.

– Хорошо…Вы на диете?

– Нет. А что?

– Просто творческие люди обычно такие голодные…или жадные. Хи-хи. И требуют тонны бесконечного вдохновения и воображения. А еще полета мыслей и месяцы свободного времени.

– Да-да-да! Мне это знакомо. Но уже в прошлом.

– Что так?

– Да кому надо написать шедевр, истратив весь свой запас потенциала, а потом прозябать остаток жизни дегенератом, доказывая всем, что ты гений?! Нет-нет-нет! Я теперь предпочитаю растягивать удовольствие творения.

– Хм. Ну и как? Получается?

– Конечно. Не шедевры, но тоже весьма интересные вещи. Главное, чтобы твой труд находил своего клиента. А я на это не жалуюсь.

– Очень рад. Ну что ж, вот ваш заказ.

– Спасибо. И счет сразу, пожалуйста.

– Непременно. С вас две бессонные ночи и опоздание на автобус.

– О, у вас не дорого!

– И у вас не большой запрос.

– Тоже верно. Примите оплату.

– Спасибо. Заходите еще.

– Придем-придем. Всего хорошего.

– Удачного творения. До встречи.

 

Великобритания, Харрогит таун, апрель 2015г

 

© Екатерина Паньи, Великобритания, 2015г

 

Читают: Наталья Сафронова и Сергей Че

Жила-была душа, как сотни рядом,

Летала в лабиринтах бытия.

Среди трущоб дозволенного ада

Её никто не спрашивал: "Ты чья?"

 

Томилась от заката до восхода –

Порвать хотела в клочья тишину

И, в ожиданье каждого полёта,

Боялась: "Вдруг сегодня не вспорхну".

 

Проигрывала дерзким и плечистым

И падала в заждавшуюся плоть.

В тягучем полусне химер* слоистых

Просила у судьбы любви щепоть...

 

Когда в полётах видела влюблённых,

Зажёгших поцелуем сверхзвезду,

То скорость набирала возбуждённо:

"Я так же буду – ярко! Подожду."

 

И пелось, и мечталось: "Я не трушу –

Не каждому покорна эта высь!

Ты, Ливингстон*?! Приятно! Здравствуй!" –

Души,

Коснувшись, навсегда переплелись. (с)

.

 

 

* химера – здесь – несбыточная мечта

* Чайка из повести-притчи Ричарда Баха "Чайка по имени Джонатан Ливингстон"

Цитата: "Души, коснувшись, навсегда переплелись" - строка из песни 'Above And Beyond', посвящённой памяти Джона Лорда (группа Deep Purple)

На его лице почти не оставалось живого места, осколки зубов торчали из окровавленного рта.

— Вольно, — буднично прозвучала команда.

— Товарищ полковник, был прои…

— Отставить. Освободить допросную, принести воду и сигареты. Снять наручники.

— Но, товарищ..

— Выполнять!

 

Капитан осёкся. В комнате остались двое.

 

Полковник достал сигарету, прикурил и вложил её в разбитые губы. Задержанный закашлялся, сплюнул кровью. Левый глаз заплыл, правый смотрел ясно и зло.

— Ну привет, — прохрипел он.

 

Полковник молча смотрел на татуировку на предплечье задержанного — такую же, как у него.

 

— Я тебя не ловил, а ждал, — сказал полковник.

 

Он налил воды в жестяную кружку. Задержанный долго пил, вода текла по лицу, смешиваясь с кровью.

— Полковник, значит. Помнишь, как мы с тобой у Москвы-реки стояли, Ветер перемен? Ты говорил, что будущее в воздухе.

— Помню. — Он достал из кармана старый потёртый на сгибах листок. Протянул задержанному.

— Узнаёшь?

Тот сощурился: «Будущее растворено в воздухе. Я чувствую его везде».

 

— Ты это двадцать лет назад потерял, а я всё ждал, когда ты вернёшься, чтобы отдать.

 

— Теперь слушай, — голос стал бесцветным. — Двенадцать лет назад — в Люблине: трое убитых, ещё двое — утюгами. Десять — двойное убийство на Пресненском рынке. Восемь — похищение коммерса: его семья слушала по телефону, как ты рубил его пальцы. Шесть — передел на юге: четверо расстреляны в упор, и еще один — в спину, когда убегал. Четыре — склад на Каширке: сожгли живьём двоих, предварительно прибив гвоздями к полу. Ты замаран по уши. Ты не преступник, ты — палач.

Он достал из кобуры пистолет.

— Я тебя не могу отпустить. Доказухи мало, ты отмажешься, как и до этого. Мы одной крови, и её слишком много пролилось.

Избитый молчал. Потом медленно кивнул.

Рука подняла пистолет, она не дрожала. Выстрел хлопнул будничней, чем команда «вольно» до этого. Тело за столом обмякло. Змея, проволока. Всё то же самое, та же грязь.

Он не плакал, молча и не моргая смотрел — как те, кто разучился плакать. Потом поднял пистолет снова.

Ветер за окном дунул сильнее. Ветви за решеткой окна ударились в стекло под его порывом. Где-то в Парке Горького играла музыка, но её было не слышно в допросной. Второй выстрел был тише первого.

 

На столе осталась кружка с недопитой водой. На полу — листок, намокающий в луже крови. Ветер с Москвы-реки так же, как и много лет назад, не разбирал, кто прав. Он просто дул.

Я жил, как часы — без осечек, без скрипа пружин.

Подъём в шесть пятнадцать, рубашка, метро, магазин.

Я даже любил аккуратно — без бурь, без огня.

Без пьяных звонков среди ночи: «Спасите меня».

 

Всё чётко: счета, выходные, аптечка, режим.

Я был человеком надёжным. Удобным. Чужим.

Не лез на рожон, не срывался, не падал на дно.

И мама — соседям: «Вот сын — золотой. Повезло».

 

А после был врач.

Кабинет с белизной ледяной.

Бесцветный, как мыло больничное, голос глухой.

И фраза упала на кафель: «Надежд? Никаких...»

И мир почему-то не рухнул.

Он просто затих.

 

Я вышел на улицу, думая: «Нет, не смирюсь!»

Купил себе жвачку.

Дешёвую. Дыня — арбуз.

Потом — два мороженых сразу: пломбир, эскимо.

И с жадностью ел их,

и капало детство моё.

 

Я начал чудить.

Невозможно. Смешно. Невпопад.

Катался в тележке и клюквенный пил лимонад.

Кормил голубей кукурузными чипсами с рук.

Купил водяной пистолет, подарил ноутбук

бомжам. И на свалке за здравие горькую пил.

Любил бесшабашно, впервые безмерно любил.

Качался на детских качелях среди тополей.

Искал своё счастье в дырявых карманах аллей.

 

И вдруг оказалось, что раньше боялся я жить.

Испачкаться. Громко смеяться и глупо любить.

А смерть подошла не старухой — девчонкой босой,

с цветными мелками, зажатыми крепко рукой.

 

Мы с ней рисовали на тёплом асфальте круги,

считали дворняг и молчали. Крошились мелки.

И солнце моё выходило кривым и смешным,

но я был доволен: пускай остаётся таким —

неправильным, тёплым, живым и с лучами вразлёт,

надеясь, что дождик весёлый его не сотрёт.

 

И где-то в окне, за аптечным холодным стеклом,

мой правильный мальчик стоял с удивлённым лицом.

Стоял и смотрел, как я в лужах июльских промок,

как жизнь целовала меня напоследок взахлёб.

 

А после — ни боли, ни страха, ни белой зимы.

Лишь солнце — смешное, которое светит живым...

 

Источник: https://poembook.ru/poem/3417571-smeshnoe-solntse

— А в ларёк хурму привезли. Сладкая,— сказала Светлана, поправляя волосы, выбившиеся из-под пухового платка.

— Хурму, говоришь? Хурма — это хорошо... Правда, я сладкое-то не люблю. Ты же знаешь.— Павел почесал небритый подбородок.

Они сидели в крохотной кухоньке с цветочными занавесками. На столе стоял самовар. Блёклый металл отражал жёлтый свет потолочной лампы.

— Свет, платок-то сними. Жарко ведь.

Павел посмотрел на своё мутное отражение в самоваре и тяжело вздохнул.

— Ишь, какой заботливый. Не мужик, а золото. Любая баба обзавидуется.

Павел врезал кулаком по столу так, что звякнула крышка самовара.

— Ну не начинай! Не начинай.

Они долго молчали. Было слышно, как тикают настенные часы.

Светлана горько усмехнулась:

— Вот весь ты — как этот самовар! Чуть тронь — сразу кипишь.

— А ты не трогай. Глядишь, и кипеть не придётся.

Светлана снова поправила волосы. Загудел старый холодильник.

— Лёшка скучает по тебе. Часто спрашивает.

— Ну так пусть приходит, коли скучает. Я никогда не против.

— Паш, а давай чайку? А?

— Чайку, говоришь? Это всегда пожалуйста.

 

Павел нащупал вилку, перемотанную чёрной изолентой, и воткнул в розетку над столом. Через несколько минут самовар зашипел.

Светлана подпёрла подбородок ладонью и заглянула Павлу в глаза.

— А помнишь, как нам его подарили?

— Хороший самовар, крепкий. Двадцать лет прошло, а всё пыхтит. Не чета нынешним одноразовым чайникам.

— Бог ты мой! А ведь и правда, двадцать лет пролетело.

Павел встал, чтобы взять чашки из серванта.

— Вскипел. Тебе сахару сколько?

— Одну...

Он повернул латунный верток, и кипяток с шумом наполнил чашку. Плотный пар ударил в лицо.

Они пили чай молча. Звон ложек изредка нарушал тишину. Когда чашки опустели, Светлана встала.

— Пойду я, Паш. Пора.

Она взяла овчинный полушубок и направилась к выходу.

— А чё приходила-то?

Светлана застыла. Секунду она стояла в нерешительности, глядя в обитую дерматином дверь. Потом резко толкнула её и вышла в сени.

— А хурма, говорят, для сердца полезна! В интернете писали...

 

Дверь хлопнула. Павел остался один. На кончике латунного носика набухла капля. Наконец, она сорвалась и разбилась о жесть подноса. Павел поднял глаза — за окном пошёл снег.

 

читают:

от автора - Мария Скиба

Светлана - Евгения Валиева (театральный дебют)

Павел и монтаж - Сергей Че

– Какой сегодня ужин шикарный!

– Вареная картошка с селёдкой? И ещё чай с сахаром… Говори, что надо?

Муж выпаливает скороговоркой:

– Захожу в маршрутку, смотрю, симпатичная тётенька одна сидит, сажусь рядом, близко-близко, а она: "Даже не думай – с женой сегодня всё отлично получится!" Ты за день ни разу не пожаловалась, что голова болит. Кровать сам расстелю, милая…

 

Жена, бурча:

– Кровать он расстелет… Вечно в интернете с Леной, Милой, Викой переписывается. Говорит, что на литсайте общается. Откуда я знаю, на каком сайте? Тётенька сегодня в маршрутке… Стоп! Он за целый день ни разу из дома не выходил – в мастерской шкафчик сделал и на кухне повесил. Пойду, ждёт ведь. А голова – точно, не болит...

 

Я тётенька из маршрутки. Он всегда на меня, виртуальную, ссылается, когда в хорошем настроении. Особенно, когда правдиво рассказывает выдуманную историю или от жены хочет чего-то добиться. Я не против.

Только иногда я бываю реальной, сижу рядом в маршрутке, близко-близко. Слегка задравшуюся юбку не поправляю. Он даже голову не повернёт в декольте заглянуть. Хороший такой дяденька…

 

PS

Читают:

жена - Наталья Степанова

тётенька из маршрутки - Невоструева Лана

муж и сделал монтаж - Сергей Че

3х55 - связанные между собой каким-либо образом три 55-словника

А будильник – ди-линь, ди-линь,

не поймёт – да и Хронос с ним...

Первый снег за двенадцать зим

золотится как мандарин.

 

Греет лапки соседский пёс,

на ошейнике стёрлась ткань.

Он о чём-то грустит без слёз.

 

Ждёт пушистую Герду – Кай.

 

А она (что с болонки взять) –

то с бульдогом,

то с чихуа.

Лишь будильник на 6:05

поучает: "де-ла де-ла" –

 

он-то знает: прошла любовь,

у него – с Амуром пари.

 

Только, знаешь,

из всех снегов,

Кай,

из всех, что живут внутри,

 

этот первый – теплее снов –

золотится

как мандарин.

 

Не ушло,

не ушло никуда,

Всё, что было,

всё будет всегда,

Ты останешься

в сердце моём -

Первым снегом,

поющим дождём,

 

Ароматом

пылающих роз,

Яркой вспышкою

мартовских гроз,

Майским ветром

в цветущих садах

И алмазной росой

в лепестках.

 

Ты останешься

в сердце моём -

Звёздной ночью

и солнечным днём,

Поцелуем

на влажных губах,

И надеждой

в беззвучных мольбах.

 

читают:

Невоструева Лана https://poembook.ru/id121820

и Сергей Че

Читают Гелия и Сергей Че

---*---*---

 

Я хорошо знаю этот двор. Ещё ребёнком я проводил в нём, наверное, больше времени, чем дома. Только тогда двор казался мне просто огромным, а сейчас он совсем маленький. Тогда мы могли ездить между клумбами на велосипедах, играть в прятки и лазить через забор, а теперь я обхожу весь двор по периметру меньше чем за две минуты.

 

Девочка лет семи рисует мелками на асфальте. Понятно, что это рисунки не да Винчи, и даже не ван Эйка. Но что-то пикассовское в них есть: типа человечек, типа собака, типа домик. Догадаться можно. И если люди, животные и строение нарисованы, то сейчас очередь радуги. Красная, оранжевая, жёлтая и зелёная полоски радуги уже готовы.

 

"Да, тут много не накосячишь" - думаю я.

 

Подхожу к девочке, спрашиваю:

 

- Рисуешь?

 

- Рисую, - отвечает.

 

- Радугу?

 

- Угу. - Девочка не отрывается от своего занятия.

 

- А знаешь, какой следующий цвет?

 

- Знаю, - говорит, - лазурный.

 

- А вот и нет, - радуюсь я её "проколу". - Следующий - голубой. Даже запоминалка такая есть: Каждый Охотник Желает Знать, Где Сидит Фазан. Каждая первая буква этих слов приводит нас к одному цвету. После зелёного должно быть Г - где?

 

- На море, - отвечает девочка.

 

- Что "на море"? - не понимаю.

 

- Лазурный - на море. Хотя море и Чёрное. - Девочка продолжает вырисовывать радужную полоску.

 

- Нет, - упираюсь я, - голубой. Голубой - это связующее звено между зелёным и синим.

 

- А лазурный?

 

- Тоже, наверное, можно. - Почти сдаюсь я. - Но тогда считалка испортится.

 

- Да, - вздыхает девочка. Она берёт синий мелок и начинает рисовать новую полоску. - Жалко считалочку. Придумай новую.

 

- Нельзя, - отвечаю. - Где Сидит Фазан.

 

- Где?

 

- Да вот здесь же! - Наступаю ногой на голубую полоску и чувствую, что пальцы в кроссовке стали мокрые.

 

Удивляюсь, наступаю второй ногой - падаю вниз. Совсем короткое мгновение. Смотрю по сторонам - мелкий светлый песок, невероятно чистое небо, из которого выливается бескрайнее лазурное море.

 

Вокруг ни души. И только я, дурак, в кроссовках и джинсах стою по колено в воде.

 

Сбрасываю с себя одежду. Всё, кроме трусов. Бросаюсь с головой в море. Ныряю глубоко, метров на десять, но дышу легко, словно у меня жабры. Обгоняю косяк блестящих рыбёшек. Выныриваю и замираю на самой поверхности воды. Слева от меня широкая зелёная полоса моря, справа - синяя, а дальше, через несколько сотен метров, фиолетовая.

 

Выбегаю на берег, который прямо под моими ногами твердеет, превращаясь в асфальт. Я оборачиваюсь и вижу нарисованных человечка, собаку, домик и радугу. Рядом стоит девочка и говорит:

 

- Что же ты в одних трусах вернулся? Замёрзнешь ведь... Погоди, я тебе сейчас солнышко нарисую - согреешься.

Под вечер вышел на улицу покурить, а там соседский мальчонка с бабушкой гуляют. Ну что значит гуляют: бабушка на лавочке со знакомой разговаривает, а Витёк сделал из тетрадного листка самолёт и бросал его со всей своей пятилетней силой, а когда порыв ветра нес особенно далеко, бежал за ним, поддерживая невообразимым криком летательный аппарат в воздухе до последнего. После очередного запуска самолётик оказался у моих ног. Я поднял его, расправил крылья, подремонтировал уже изрядно разбитый нос.

 

– Можно я запущу?

 

– А ты умеешь? – я ощутил на себе прищуренный недоверчивый взгляд.

 

– Научи...

 

– Смотри: вот так берёшь, вот так разбегаешься и кидаешь со всей силю́ки. Понял?

 

Дождавшись попутного ветерка, стараясь показать, что в точности соблюдаю только что полученную инструкцию, произвёл запуск. Бросок получился удачным – даже дальше "учителя". Восторгу пацанёнка не было предела:

 

– Ну, ты даёшь... молодец, дядька Серёжка! Быстро научился! – на ты он обращался почти ко всем взрослым. – А у тебя конфет нету?

 

Я принёс конфеты, печенье, компот заодно. Перекусили.

 

– Хочешь, я тебе чем-нибудь помогу? – честно говоря, не ожидал такого предложения о помощи, но уже не раз убеждался в его сообразительности, и упустить случай, чтобы насладиться необычным решением, казалось, неисполнимой для его возраста задачи, я не собирался:

 

– Слышь, Витёк, всё равно бегаешь туда-сюда, не мог бы ты одной тётеньке, её Анжеликой зовут, привет передать от меня? Правда, я не знаю, где она живёт...

 

– Ладно, раз ты конфет вынес. Хорошо, что ветер сильней стал!

 

– Как же ты это сделаешь? – удивился я.

 

– Да по ветру: надо залезть повыше, – он огляделся, – хоть вон на ту кучу гравия – и как крикнуть... Ветер везде бывает – она и услышит!

 

И он сделал это: как крикнул, что было силы, сложив ладошки рупором:

 

– Анжелика! Тебе привет от дядьки Серёжки! – и прислушался, будто ожидая ответа.

 

Бабушка позвала заходить домой. Проходя мимо меня, Витёк произнёс со вздохом:

 

– Пока не отвечает, но ты жди, раз тут сидишь, а то мне некогда.

 

С тех пор, когда ветер, всегда прислушиваюсь. Иногда слышу, как кто-то кому-то привет передаёт, а сам не пробовал.

 

И вот однажды слышу:

 

– Привет, Сергей!

 

---**---**---

Читают:

Витёк - Ванжелика

от автора и монтаж - Сергей Че

Михаил чувствовал одиночество особенно остро, когда возвращался с работы в пустой дом, поэтому шёл медленно, будто надеялся: если идти достаточно долго, то ничего не придётся открывать.

Но дверь всё равно приходилось открывать.

Раньше за ней был звук — самый живой на свете: стук лап. Сначала короткий, осторожный... потом всё быстрее, всё радостнее, словно счастье не умело ходить тихо. Визг, прыжок — и день, каким бы тяжёлым он ни был, становился легче.

 

А теперь его встречала тишина. Плотная, почти осязаемая, будто она тоже умеет дышать.

Он снимал куртку, вешал её на крючок и задерживал дыхание — как человек, который всё ещё ждёт невозможного.

Иногда казалось: вот сейчас из комнаты выйдет она, махнёт хвостом, посмотрит снизу вверх тем взглядом, где нет ни упрёка, ни вопросов — только преданность.

 

Но никто не выходил.

 

И тогда начиналось «вчера». Не в календаре — внутри. Он жил, как в песне, заевшей на одной строчке: вчера — когда всё было рядом; вчера — когда он был нужен; вчера — когда рядом было существо, которому не важно, успешен ли ты и силён ли. Собака просто любила — и этим спасала.

 

Он садился на диван и говорил в пустоту: «Ну что, я пришёл...»

Потом вспоминал, что говорить не с кем, и становилось ещё хуже — не от одиночества, а от бессмысленности голоса.

 

Он пытался забыть, но ничего не получалось. Напоминало всё: угол, поводок, пустая миска, пятнышко у двери, где лежал коврик.

Горе — не удар. Горе — привычка: жить и всё время оглядываться назад, возвращаться туда, где ты был счастлив.

 

Он выходил на улицу редко. Ему не хотелось видеть людей с собаками. Но однажды вечером он всё-таки заставил себя выйти. Просто — чтобы воздух ударил в лицо и хоть ненадолго вымел воспоминания.

 

Открыл дверь... и остановился. На коврике сидел маленький котёнок — серый и мокрый. Не мяукал. Только смотрел, тихо и просительно, будто знал: сейчас решится его судьба.

 

Михаил вздохнул, наклонился, поднял его. Тёплое тельце прижалось к груди, раздалось тонкое мурлыканье — и что-то внутри, совсем незаметно, оттаяло.

— Ну ладно. Пойдём домой.

 

С тех пор его снова встречали. Иначе — но встречали. Кот рос, спал рядом, лечил тишину своим присутствием. А портрет собаки на стене оставался — не как рана, а как светлая память.

Иногда Михаил смотрел на него и шептал:

— Ты всё равно со мной.

И кот, будто понимая, мягко тёрся о его руку.

Читают:

От автора - Наталья Сафронова

призраки:

Прозрачная - Ольга Сальникова

Мутный - Виктор Казимиров

Белый - Денис Васильев

Серый - Сергей Че

Иллюстрация - Милана Секоненко

Монтаж - Сергей Че

 

Повеяло холодом, сыростью и запахом лежалой листвы. Наконец наступила долгожданная прекрасная пора: пора промозглой осени с постоянными дождями и сумеречным дневным светом. Чердак старого дома полностью поступил в наше распоряжение. Все жильцы засели по тёплым квартирам, сюда заглядывали редко: банку с вареньем или заготовками отнести в квартиру к ужину или праздничному обеду, да постельное бельишко развесить. Без частых гостей мы быстро заскучали. Пришлось самим навещать то одного жильца дома, то другого... Поразвлечься, попугать, чтобы забавной историей за завтраком друг с другом поделиться, а потом на боковую и – до позднего вечера дрыхнуть за дощатой стенкой чулана среди зонтов с поломанными спицами, ветоши и вёдер.

 

— Ты, Прозрачная, ногти красишь... Опять что ли к студенту из семнадцатой квартиры полетишь?!

— А сам-то, Серый, вчера у незамужней рыжеволосой в однокомнатной угловой всю ночь под потолком провисел!

— Так она кино не выключала! Ты же знаешь киноведшу эту. Смотрела подряд чёрно-белые прошлого века. Сначала фильм ужасов тридцатых годов "Чёрный кот", потом "Доктор Джекилл и мистер Хайд", дальше запустила "Доктор Кто" шестидесятых с первой серии, а сама заснула. В одиночку досматривал, с котом её, пока будильник не зазвенел. Ну ты, как никто, понять должна: в этих фильмах наша любимая потусторонняя "Токката и фуга ре минор" Баха, прелесть как звучит, – заслушаешься.

— Не верю! Этот котяра всю ночь орал бы, только тебя увидел, и "Токкату" он терпеть не может.

— Так я от подола кусок отщипнул и кота им словно прозрачной тканью прикрыл. Так и лежал пузом кверху ни жив ни мёртв, глаза вытаращил, онемел, мяукнуть не посмел.

— Ха-ха, в рифму заговорил. Предупреждала тебя не наведываться пока к Поэту – осенью легче лёгкого подхватить творческую лихорадку. Совсем пропащим станешь. Забыл, что с Белым случилось: вон с прошлой недели из угла не вылезает, уже и паутина лохмотьями висит на лысине. Беленький, лети к нам, посидим, поужинаем, скоро свет в доме гасить начнут, а мы повеселимся...

— При виде меня вам лучше закрыть глаза.

Привидится жуткое облако: стой, замри!

Приветствую, храбрый! Ко мне в объятья – сюда!

Приятельски будем кружиться до бледной зари.

— Ой, пафоса-то, пафоса. Ты хоть стихи загробным голосом не читай. Здесь все свои. Да и над рифмой глаза-сюда поработай ещё. Слабенькая. И слоги посчитай – ритм сбит.

— Видно, Белый сегодня опять не слезет... Ну что, Прозрачная, высох лак? По рюмашке? На троих. Смотри, кто в окне объявился!

— Да-да, не обознались. Собственной персоной, – Мутный, прошу снова любить и жаловать. Вернулся из дальних странствий и – прямо к столу. О, графинчик заждался, припрятали наливочку от жильцов – это по-нашему! А чего вы болезного, Белого к стропилам загнали?

— Это он сам себя туда возвысил. Поэтический дар полмесяца как открыл. Пал жертвой литературы.

— Высокой хоть литературы-то?

— До конца не известно, вдохновитель пока жив.

 

Перед вылетом на работу, соблюдая в точности ритуал, каждую ночь собираемся у чердачного окошка. В подобные осенние дни звёзд не видно, да нам они и не нужны. Когда нет тумана, лучше всего не отрываясь глядеть на бесконечно растянутые струи ливня. Тело тоже удлиняется, делается совсем невесомым, а призрачное сердце становится похоже на голубое ватное облачко. Тогда его смело можно подержать в руках: бьётся словно настоящее. Но утренние туманы – лучшее, что придумано для представителей потустороннего мира. Рассветной туманной моросью залечиваются нечаянные порезы и прорехи наших тщедушных тел. Повертишься в белёсом облаке, наматывая седые пряди тумана, и становишься как новенький. Люди назвали такой мир потусторонним, но это оттого, что сами находятся по другую сторону. Отличие в том, что нас они замечают крайне редко, мы же – постоянные жильцы обеих сторон, беспрепятственно пересекаем преграды на пути.

 

— Ну что, Мутный, на родные места всё наглядеться не можешь? Пора уже готовиться к вылету.

— Да, Серый, домой во время путешествия, конечно, тянуло. Всё-таки за границей люди другие. Здесь тёртый народец: чтобы поверили да отреагировали, много нервных клеток надо потратить и чудеса изобретательности проявить. Творчеству способствует. О! Ты, Прозрачная, сегодня как никогда хороша! Надеюсь, студентик оценит упорный труд, синий лак и бледный вид. Пропускаем даму вперёд!

— Мутный, помни, к Поэту в окно даже не заглядывай. Серый, не мучай котяру. А если киноведша кино не станет смотреть, в гости знакомого пригласит?.. Пока, встретимся утром, за завтраком: жильцы банку с клюквенным сиропом забыли. Эх, у Беленького такой вид несчастный.

— Прозрачная, мы за тобой следом. Белый, жди нас...

— При виде меня вам лучше закрыть глаза.

Приблизитесь, станет в миг не до смеха здесь!

Привидится: тени, образы, голоса –

Приветить спешат поэтов и поэтесс.

— Ритм выправился, рифмы лучше, но что-то главное ушло!

— Не шути, услышит, обидится.

— Да нет, смотри: спустился к окну, машет нам, улыбается.

— Значит, выздоравливает... Слава тебе Господи, поэтический морок спадать начал.

 

Продолжение https://poembook.ru/poem/3372991

закрой глаза

не думай ни о чём

рассматривай бессмысленные пятна

давай высокопарно наречём

тоску бессонниц словом «невозвратно»

над памятью роится сонный мак

ни боже мой задуматься о прошлом

полночи полумесяц полумрак

бессмысленный и беспощадный роршах

кому повем душа моя гоня

и возвращая

с нежностью звериной

 

не зажигай

голубчик Бальзаминов

огня

 

На лиственнице серая ворона

нахохлилась напротив слёз окна,

в зрачках-воронках глубоко синхронит

заоблачной тоски голубизна.

 

Вороний глаз да глаз совсем не лишний

за стёкла опустевшего гнезда -

печаль в необитаемом жилище

проверить по-соседски иногда.

 

До лета будет продано наследство

кому-то, кто затеет в нём ремонт

для новой жизни в старом доме детства

и снов, когда приходит угомон.

 

Ну а пока невидимой метелью

по комнатам гуляет пустота,

вороний глаз следит на самом деле

за глубиной в окне не просто так...

 

Внимательная птица видит больше

за тягостной квартирной тишиной,

и будто серокрылый ангел божий

сопровождает стены в мир иной.

 

Источник: https://poembook.ru/poem/3328862-angel-khranitel