Стихи Ира Романец — самые популярные.

Дожди льют вторую неделю.

Дожди идут внутри женщины с тяжелыми бусами и легкими сандалиями, наполняя ее шорохами, вскриками невидимых птиц в темной листве и невидимыми голосами. Она засыпает и просыпается под шум дождя, идущего, кажется уже лет сто.

Надсадный кашель терзает ее слабую грудь. Холод проникает под одежду, Она пьет куантро, обжигаясь вкусом апельсиновых корок, и кутается в длинную зеленую кофту, слишком тонкую, чтобы согреться.

Вчера на базаре старый узбек поцеловал ее руку, которая показалась ей похожей на скрюченную птичью лапку. Предложение старика избавить ее от недуга она стыдливо отвергла. Вместо этого она купила у него абрикосы, которые оказались удивительно вкусными.

Женщина с хрипящими бронхами заваривает себе крепкий индийский чай и добавляет в него молока и три маленькие ложки сахара. Так готовят чай на ее родине, с любовью и не спеша, как гладят по голове малышей. Она пьет чай маленькими глотками, чувствуя, как внутрь проникает благословенное тепло. Ей отчаянно до зуда в пальцах хочется прикоснуться к шелковистым волосам ребенка, почувствовать их запах, их ускользающее постоянство. Ее пальцы пробегают по кайме шелковой скатерти – ее редко обнимали в детстве, и никогда не гладили по голове. В восемнадцать лет она остриглась наголо и теперь носила маленький тюрбан. Темно-лиловый под цвет глаз цвета мокрой золы.

Она допивает последний глоток чая и ставит фарфоровую пиалу с красным узором на холодный камин. Из-за его высокой решетки веет сыростью и холодом.

На миг показывается солнце. Солнечный луч на короткое мгновение освещает стеклянный чайник с золотистыми танцующими чаинками и тут же гаснет.

Она содрогается от очередного приступа кашля. Бронхи свистят. Первые капли дождя падают на блестящий лист папоротника. Она закрывает окно. Снаружи нарастает шум.

Она проходит в свою спальню и не раздеваясь ложится на постель.

Она чувствует, как чья-то широкая ладонь гладит ее кудрявые волосы и тихо ложится на ее детские плечи.

С той ночи дожди в женщине с тяжелыми бусами и легкими сандалиями прекращаются, и только крики невидимых птиц вместе с болью в артритных пальцах по-прежнему будят ее на рассвете. Женщина с глазами цвета мокрой золы и коротким ёжиком из мягких светлых волос кладет ладонь себе на плечо и слегка сжимает невидимую руку.

Я вижу, как по моим венам плывут рыбы, слышу шум деревьев в сердце, чувствую биение птичьих гортаней в собственной гортани и песнь высоких небес в пальцах, сложенных в щепоть.

 

Я слышу, как падают лимоны на землю Кастилии и бьётся Красное море о ребра загорелого кудрявого ребенка. Я вижу, как по лиловым пастбищам разбредаются белые овцы и как искалеченные артритом пальцы опускаются на глухие клавиши, исторгая из них прекраснейшую музыку.

 

Я вижу улитку, ползущую по стволу дерева, слишком высокому, чтобы умереть; вижу танец пчелы над кудрявой головкой девочки с горбиком на спине - бесценным сокровищем скалистой Сардинии с ее домами-крепостями, радужными снаружи, печальными внутри. Девочка стоит у окна, из которого всю жизнь смотрят на море и узкие улочки, по которым ходят голосистые чужестранцы в красочных одеждах. Красный попугай на жёрдочке косит глаза-бусинки на крикливых неугомонных чаек. У них есть свобода, у красного попугая есть только имя и юная хозяйка с прохладными пальцами.

 

Я слышу дыхание спящего непальца и вижу чаши с разноцветным рисом, из которого в течение нескольких недель будет заново сотворен наш мир. Чтобы затем одним взмахом руки разрушить этот мир до основания, оставив нас один на один со спасительной пустотой и возродив нас в полустертых ликах на стене разрушенного храма.

 

Я вижу бесконечность однодневок, слышу, как сплетаются пальцы влюбленных после смерти, и чувствую на своем лице тень птицы, пролетевшей по небу за день до моего рождения.

 

Старый непалец просыпается и берет в руку крошечную чакпу. Скоро в его радужное полотно янтры вплетется тень птицы, видимая лишь тому, кто смотрит в самый круг жизни.

 

Я подставляю свое лицо солнцу, и вижу, как на другом конце земли из своей клетки выходит ещё один невольник.

 

Я хотела бы остаться в этом августе навсегда. Увязнуть в его янтарном закате искалеченной однодневкой, наполненной болью, отчаянием и надеждой. И нежной ненавистью к людям, не заметившим одного единственного танца, короткого, как последний летний день, и легкого, как его отсвет в сердце, видящим невидимую красоту.

 

Была бы я счастлива, если бы встретила того, кто смог бы меня разглядеть? Того, кто смог бы услышать то, что слышу я? И не стало бы это двойным одиночеством, с которым пришлось бы жить, как живут с нелюбимым ребенком, жестоко мстящим за эту нелюбовь?

 

Мы рождаемся в одиночестве и умираем в одиночестве. Я беру с собой всю свою боль, все сады и всю нищету собственного сердца, все цветы тщетных надежд и неизбежных прозрений, высвеченных янтарными небесами. Всех своих девочек и старух, существующих во мне и рвущих мое нутро своей бесстрашной радостью и вечной печалью, которой нет выхода. Я беру с собой все свои отражения и лики, все платья, пахнущие слезами, все клинки с красной ржавчиной, все сломанные браслеты и разбитые стулья. Я беру с собой весь свой свет и всю свою тьму, и ухожу в трепещущую тень на красной стене, гаснущую слишком долго, чтобы стать приютом для ещё одной человеческой жизни. В конце концов одиночество снова празднует свое торжество. Янтарный горизонт гаснет. Небеса темнеют. Над головами исчезнувших людей вспыхивают огни исчезнувших звезд. На красной стене застывает зеленая ящерка. Так кончается ещё одно лето.

Хуана до сих пор помнила последние слова своей дочери.

 

После её исчезновения им с мужем только один раз удалось услышать голос дочери.

 

- Ты всё поймёшь, когда забудешь обо мне, - услышала Хуана голос своей девочки, и почему-то подумала о свете давно погасших звезд.

 

Гектор выхватил из её рук трубку, но оттуда доносились лишь короткие гудки.

 

Хуана внезапно вспомнила все вышитые подушки в их доме. Минерва любила вышивать ящерок. Почти прозрачными нитями, — уже тогда её дочь училась ускользать ото всех в свой таинственный мир.

 

«Ты всё поймёшь, когда забудешь обо мне».

 

И она старалась. Бог свидетель, старалась.

 

По ночам она прислушивалась к дыханию Гектора. Он считал её плохой матерью, но продолжал любить её. Она же продолжала заваривать ему самый крепкий мате на побережье и снимать прохладными пальцами боль с висков. Иногда её ладонь ложилась на его горячие веки. Его руки сжимали её запястья. Акт любви, застывший в вечности под крики ночных птиц. Гобелен, сотканный из горечи, нежности и одиночества вдвоём. Потом вставало солнце или всходила луна.

 

Солнце согревало камни, но не людей. Луна освещала лики маленьких спящих детей, похожие на лики древних богов. Её свет был холоден и сиротлив, как может быть сиротливо и безжизненно горе матери, не желающей оплакивать свою единственную дочь. Эту невидимую горечь не могли постичь даже мотыльки-однодневки, исчезающие с последними лучами заходящего солнца.

 

Хуана помнила: когда-то на её земле росли деревья и даже теперь их невидимые ветви продолжали шуметь на просторах бескрайних равнин, а корни гнали по небу облака. Вот почему люди перестали вешать колокольчики над дверьми — сквозняки и призраки были слишком частыми гостями в этих краях.

 

Хуана знала, что её дочь, подобно всем детям, родившимся в Маале, родилась с душой слишком старой, чтобы смотреть на мир без тоски. Её трёхлетняя дочь мыла синие чашки и никогда не пела песен. Её шестилетняя дочь вдевала нитку в иголку и никогда не поднимала глаз на стук в дверь. Её десятилетняя дочь принимала роды у коров и никогда не смотрела вдаль. Её шестнадцатилетняя дочь ушла из дома, ничего из него не взяв.

 

Хуана слушала гул равнин. Через двадцать лет она всё ещё смотрела вдаль и каждую неделю навещала Гектора, оставляя на его могиле свежие розы. Её дом наводнили ящерицы. Они напоминали ей о чём-то, но о чём, она уже не помнила. В один из таких дней Хуана Де Касиус-Машеда заперла свой дом и, аккуратно повесив ключ на вбитый около двери гвоздь, вышла из калитки. Достигнув городских окраин, Хуана Де Касиус-Машеда навсегда растворилась в лучах утреннего солнца, став частью вечного гула равнин и собственного спасительного забвения.

Рисовать тушью пляшущих человечков, слушать молчание старого бедуина, видеть во флорентийских фресках свое будущее, уходить с последней струйкой в песочных часах, и знать, что все равно воскреснешь, когда очередную голубую бусину проденут через нить – тоньше, чем ненависть, легче, чем смерть - «никто и никогда не будет любить тебя так, как я».

⠀

Ее судьба быть безымянной девушкой с змеиными запястьями и шрамом над губой, одной на тех, которые всю жизнь в одном исподнем проходят сквозь толпу - «Я научилась просто, мудро жить». Пить бренди и чистить сливы, читать Басё и слушать Генделя в формате mp3. Носить на безымянном пальце три кольца, угадывать в дожде один и сто оттенков тишины, писать на голых стенах загадочное слово Умотамбо. Знать о невозвратности летящих облаков и постоянстве перемен. В чужих следах на первом снежном насте искать послания от умерших богов, бросать с утёсов ослепленных птиц, дарящих голоса свои ундинам. И, словно отраженье белой цапли на противоположном берегу, стоять и ждать, когда рука ребенка проденет через нить стеклянный шарик цвета неба, чья красота затмит все совершенства мира.

 

И будет день, и будет дождь, и сто оттенков тишины, и слово, вечное, как бренность. И слово будет Умотамбо.

В.А.

Жду снега, смотрю кино про лис, единственных существ, которых нельзя приручить.

Слушаю внутреннее море, после долгого перерыва в нем снова слышится свист китов. Они вернулись.

А я вернулась к ним. От людей.

Последние не заметят твоего отсутствия. Я проверяла.

Родиться не там, не с теми, не тогда. Выучить язык, принять образ жизни, делать то, что тебе отведено. Только сейчас я поняла, почему так часто пишу про ящериц. Они умеют менять цвет. Это самое большое одиночество на свете.

Но иначе не будет болеть. Не будет тебя.

Я расплескала слишком много чаш. Сейчас учусь беречь. Себя, собственный покой, свое молчание и своих лис.

Я не могу уехать в итальянскую глушь, чтобы там под холодным, но ласковым солнцем, в тени деревьев написать свою единственную книгу. Но я могу всматриваться в себя.

Я слишком долго всматривалась вдаль, не видя дали.

А даль, как и море, все это время шумела колосьями внутри.

Теперь я всматриваюсь в себя. И нахожу там приют. На белой стене в маленькой оранжевой ящерке, которой больше не надо менять цвет. Я молчу на своем языке и творю свои обряды. В чашах плавают лепестки апельсиновых деревьев. Холодные, но ласковые небеса согревают сердце. В поле из золотистых колосьев слышатся голоса китов и мелькают рыжие спины лисиц.

Мне нравятся изображения с пустыми стульями, изображения с тенями от листьев, чуть трепещущих на ветру. Знаки незримого присутствия и призрачности отсутствия. Меня завораживает вид одиноко стоящего стула в отблесках заката. Через мгновение его займут, но я так и не узнаю, кто. Тень веток на стене, и кажется, будто бы на свете больше ничего и нет, солнце встает и заходит, освещая опустевший стул на опустевшей земле, где ты часть той запредельной тишины, какая бывает только на земле в миг, когда замолкает цикада.

Сегодня во сне ко мне снова приходила моя Лилу. Зимой она становилась почти огненно-рыжей. Она не доверяла людям. Она знала – с какой любовью мы умеем убивать, с какой надеждой ждать снега и с какой верой вдыхать его последний запах весной.

В переменах наше постоянство. В постоянстве бессчетное количество вариаций.

Я жду снега.

Как ждала его тысячу лет тому назад.