Притворив за собой дверь, Артур, прижимая к груди телефон, вышел на балкон. Оттуда стал гулко доноситься его голос. И это было не в первый раз.
Нина не спала. Услышав, как едва провибрировал его айфон, сделала вид, что спит. Подслушивать она и не думала — пошла в ванную. Вскоре муж пришёл следом и, как ни в чём не бывало, чмокнул её в плечо, принявшись за зубную щётку.
Он не представлял, какая волна непонятных, доселе незнакомых ощущений накатила на неё! Комплекс собственного несовершенства терзал её вот уже несколько дней. Какая же противная штука — ревность! В этих восьми буквах — крах; вся её жизнестойкость, жизнелюбие, жизнеутверждающее отношение ко всему — всё рассыпалось в прах. В них же — тревога, злость и даже гнев. И главное — необъяснимый страх. Чего? Потери? Его? Или потери любви вообще? Его любви к ней? Или своей любви к нему?
А он улыбался, как обычно, о чём-то говорил, спрашивал…
Нет, не как обычно. Он был воодушевлён! По крайней мере, ей так казалось.
Всему виной та женщина!..
Коллега? Незнакомка? Не важно. Важно, что он воодушевлён. Говорит с ней тихо, почти нежно, а в ответ смеётся — тем смехом, который Нина слышала не так часто после их медового месяца.
На следующий день, когда Артура не было в комнате, его телефон завибрировал на тумбочке. Нина увидела на экране: «Спасибо за вчера. Без тебя я бы не справилась. Жду нашего звонка. Л.»
Одна-единственная буква. «Л». Лилия? Лариса? Людмила? Это было даже хуже полного имени. Таинственность придавала катастрофе невероятный масштаб.
Она больше не могла оставаться в неизвестности. Понимала: если хочется сохранить достоинство, хоть каплю уважения к себе — не подсматривать, не подслушивать, не следить. Нужно поговорить. Но снова что-то непостижимое удерживало её, снова тот незнакомый страх. И вечером, когда телефон опять «позвал» его на балкон, Нина встала и бесшумно прильнула к щели в дверном проёме.
«...Не стоит благодарности, — голос Артура был мягким, печальным. — Главное, чтобы ты была спокойна. Он всё поймёт, я уверен. Он хороший. Просто дай ему время. Я на связи».
«Он хороший». Это прозвучало как приговор. Он уже на её стороне, он защищает её от какого-то «него». Кто этот «хороший»? Муж? Сын? Нина отшатнулась от двери, не в силах слушать дальше. Её уничтожила не просто предполагаемая измена, а величина этой чужой, более важной и сложной жизни.
Нервы сдали. Она собрала сумку. Просто на всякий случай: зубная щётка, пижама. Жест отчаяния.
Артур вошёл с балкона и увидел её с сумкой в руках. Его лицо вытянулось.
— Нина? Ты куда?
— Я всё слышала, — выдохнула она, чувствуя, как подступают слёзы. — Я не могу... «Л.»... «Он всё поймёт»... «Я на связи»... Это конец?
Артур несколько секунд смотрел на неё в полном недоумении. Потом его лицо озарилось пониманием, и он... расхохотался. Не злорадно, а с огромным облегчением.
— Дорогая моя! — Он схватил её за руки. — «Л.» — это Лена, жена Сергея.
Нина остолбенела. Сергей — его лучший друг.
— У них кризис, Сергей ушёл к другой, — выпалил Артур. — Она одна с детьми, в панике. А звонит мне, потому что я, наверное, последний, кто ещё может до него достучаться. Я каждый вечер уговариваю её не выгонять его окончательно, дать ему время одуматься. «Он хороший» — это я про Сергея, хоть он сейчас и ведёт себя как последний... ну, ты поняла. А «Я на связи» — это Лене, чтобы она не делала ничего резкого!
Он пролистал переписку в телефоне и показал ей фото: заплаканная Лена с двумя маленькими дочками, с подписью «Не знаю, как жить дальше».
В Нине боролись два чувства: она понимала, что глупо выглядит со своей неоправданной, нелепой ревностью, и в то же время ей хотелось обвинить мужа — он мог бы не вести себя так таинственно…
Но ничего из этого она не сказала. Ничто не в состоянии сравниться с выражением лица любящей и любимой женщины, на котором одновременно читаются: смятение, замешательство, оторопь, смущение и радость.
Нина безвольно опустила руки, не в силах вымолвить ни слова. Но чего она знала неотвратимо — впредь не подаваться смятению чувств, а управлять ими, сохраняя способность совершенно чётко мыслить.
А Артур, глядя на неё, вдруг понял, что ощущает к этой женщине — жене своей — невероятную нежность. Он вдруг осознал, что вопиюще нелеп в оказавшейся роли спасителя чьей-то судьбы, чьего-то счастья. Он не мог выразить точными словами, что именно испытывал в эту минуту, но истинно ведал, что она — частичка его души, и ранить её — значит ранить себя.
Он, молча, шагнул к ней, обнял, зарывшись в её волосы, прошептал:
— Родная моя, любимая миссис Марпл…
Подчас, упреждая разум, дурные мысли овладевают сердцем стремительно, как ядовитые плющи захватывают территорию в саду. Они находят в самой глубине души, в самом уязвимом её месте, трещинку — ранку, когда-то там возникшую, — и, проникая, легко начинают царствовать.
Нина, всхлипывая у него на груди, думала о том, что «ядовитые плющи» отступили, оставив после себя лишь горьковатый, но важный урок.
