Стихи Велимира Хлебникова

Радой Славун, родун Славян,Не кажи, не кажи своих ран!Расскажи, расскажи про ослаби твои,Расскажи, раскажи как заслави твои полонила волянеми с запада яростно бьющей…Расскажи, расскажи, как широкое плесо быловойреки замутилось-залилось наплывомналивом влияний иных:Иной роди, иной крови, иной думи, иных речей,иных бытей. —— Инобыти.Я и сам бы сказал, я и сам рассказал,Протянул бы на запад клянущую руку, да всюгоречь свою, да все яды свои собираю,чтоб кликнуть на запад и юг своювесть, свою веру, свой яр и свой клич,Свой гневный, победный, воинственный клич,«Напор славы единой и цельной на немь!»По солонь, слава. За солнцем, друзья, — на западза солнечным ходом под прапоромсолнца идемте, друзья, — на запад засолнечным ходом.— Победная славь да идет.Да шествует!Пусть в веках иреках раздается тот пев:«Славь идет! Славь идет! Славь восстала…»Пусть в веках иреках раздается запев: ѓ«Славь идет! Славь идет! Славь восстала!»

Где волк воскликнул кровью:Эй! я юноши тело ем,Там скажет мать «дала сынов я» —Мы старцы, рассудим, что делаем.Правда, что юноши стали дешевле?Дешевле земли, бочки воды и телеги углей?Ты, женщина в белом, косящая стебли,Мышцами смуглая, в работе наглей.«Мертвые юноши! Мертвые юноши!»По площадям плещется стон городов.Не так ли разносчик сорок и дроздов,— Их перья на шляпу свою нашей.Кто книжечку издал: — «песни последних оленей»Висит, рядом с серебряной шкуркою зайца,Продетый кольцом за колениТам, где сметана, мясо и яйца.Падают брянские, растут у Манташева.Нет уже юноши, нет уже нашегоЧерноглазого короля беседы за ужином.Поймите он дорог поймите он нужен нам.

Росу вишневую мечаТы сушишь волосом волнистым.А здесь из смеха палачаПриходит тот, чей смех неистов. То черноглазою гадалкой,Многоглагольная, молчишь,А то хохочущей русалкойНа бивне мамонта сидишь. Он умер, подымая бивни,Опять на небе виден Хорс.Его живого знали ливни —Теперь он глыба, он замерз. Здесь скачешь ты, нежна, как зной,Среди ножей, светла, как пламя.Здесь облак выстрелов сквозной,Из мертвых рук упало знамя. Здесь ты поток времен убыстрила,Скороговоркой судит плаха.А здесь кровавой жертвой выстрелаЛожится жизни черепаха. Здесь красных лебедей заряСверкает новыми крылами.Там надпись старого царяЗасыпана песками. Здесь скачешь вольной кобылицейПо семикрылому пути.Здесь машешь алою столицей,Точно последнее «прости».

На площади в влагу входящего угла,Где златом сияющая иглаПокрыла кладбище царейТам мальчик в ужасе шептал: ей-ей!Смотри закачались в хмеле трубы — те!Бледнели в ужасе заики губыИ взор прикован к высоте.Что? мальчик бредит наяву?Я мальчика зову.Но он молчит и вдруг бежит: — какие страшныескачки!Я медленно достаю очки.И точно: трубы подымали свои шеиКак на стене тень пальцев ворожеи.Так делаются подвижными дотоле неподвижныена болоте выпиКогда опасность миновала.Среди камышей и озерной кипиПтица-растение главою закивала.Но что же? скачет вдоль реки в каком-то вихреЖелезный, кисти руки подобный крюк.Стоя над волнами, когда они стихли,Он походил на подарок на память костяку рук!Часть к части, он стремится к вещам с неведомой ещесилойТак узник на свидание стремится навстречу милой!Железные и хитроумные чертоги, в каком-тояростном пожаре,Как пламень возникающий из жара,На место становясь, давали чуду ноги.Трубы, стоявшие века,Летят,Движеньям подражая червяка игривей в шалостикотят.Тогда части поездов с надписью «для некурящих»и «для служилых»Остов одели в сплетенные друг с другом жилыЖелезные пути срываются с дорогДвижением созревших осенью стручков.И вот и вот плывет по волнам, как порогКак Неясыть иль грозный Детинец от береговотпавшийся Тучков!О Род Людской! Ты был как мякотьВ которой созрели иные семена!Чертя подошвой грозной слякотьПлывут восстанием на тя, иные племена!Из железИ меди над городом восстал, грозя, костякПеред которым человечество и все иное лишь пустяк,Не более одной желёз.Прямо летящие, в изгибе ль,Трубы возвещают человечеству погибель.Трубы незримых духов се! поют:Змее с смертельным поцелуем была людская грудьуют.Злей не был и кощейЧем будет, может быть, восстание вещей.Зачем же вещи мы балуем?Вспенив поверхность водПлывет наперекорь волне железно стройный плот.Сзади его раскрылась бездна черна,Разверсся в осень плодИ обнажились, выпав, зерна.Угловая башня, не оставив глашатая полдня —длинную пушку,Птицы образует душку.На ней в белой рубашке дитяСидит безумнее, летя. И прижимает к груди подушку.Крюк лазает по остовуС проворством какаду.И вот рабочий, над Лосьим островом,Кричит безумный «упаду».Жукообразные повозки,Которых замысел по волнам молний сил гребет,В красные и желтые раскрашенные полоски,Птице дают становой хребет.На крыше небоскребовКолыхались травы устремленных рук.Некоторые из них были отягощением чудовища зобаВ дожде летящих в небе дуг.Летят как листья в непогодуТрубы сохраняя дым и числа года.Мост который гиератическим стихомВисел над шумным городом,Обяв простор в свои кова,Замкнув два влаги рукава,Вот медленно трогается в путьС медленной походкой вельможи, которого обшитазолотом грудь,Подражая движению льдины,И им образована птицы грудина.И им точно правит какой-то кочегар,И может быть то был спасшийся из воды в рубахекрасной и лаптях волгарь,С облипшими ко лбу волосамиИ с богомольными вдоль щек из глаз росами.И образует птицы кистьКрюк, остаток от того времени, когда четверолапымзверем только ведал жисть.И вдруг бешеный ход дал крюку возница,Точно когда кочегар геростратическим желаниемвызвать крушенье поезда соблазнится.Много — сколько мелких глаз в глазе стрекозы —оконныеДома образуют род ужасной селезенки.Зеленно грязный цвет ее исконный.И где-то внутри их просыпаясь дитя оттирает глазенки.Мотри! Мотри! дитя,Глаза, протри!У чудовища ног есть волос буйнее меха козы.Чугунные решетки — листья в месяц осени,Покидая место, чудовища меху дают ось они.Железные пути, в диком росте,Чудовища ногам дают легкие трубчатообразные кости.Сплетаясь змеями в крутой плетень,И длинную на город роняют тень.Полеты труб были так беспощадно явкиПокрытые точками точно пиявки,Как новобранцы к месту явкиЛетели труб изогнутых пиявки,Так шея созидалась из многочисленных труб.И вот в союз с вещами летит поспешно труп.Строгие и сумрачные девыЛетят, влача одежды, длинные как ветра сил напевы.Какая-то птица шагая по небу ногами могильногохолмаС восьмиконечными крестамиРаскрыла далекий клювИ половинками его замкнула светИ в свете том яснеют толпы мертвецовВ союз спешащие вступить с вещами. <Восстание вещей> Могучий созидался остов.Вещи выполняли какой-то давнишний замысел,Следуя старинным предначертаниям.Они торопились, как заговорщики,Возвести на престол: кто изнемог в скитаниях,Кто обещал:«Я лалы городов вам дам и сел,Лишь выполните, что я вам возвещал».К нему слетались мертвецы из кладбищИ плотью одевали остов железный.Ванюша Цветочкин, то Незабудкин бишьСтарушка уверяла: «он летит болезный».Изменники живых,Трупы злорадно улыбались,И их ряды, как ряды строевых,Над площадью желчно колебались.Полувеликан, полужуравельОн людом грозно правил,Он распростер свое крыло, как буря волокнаПуть в глотку зверя предуказан был человечку,Как воздушинке путь в печку.Над готовым погибнуть полем.Узники бились головами в окна,Моля у нового бога воли.Свершился переворот. Жизнь уступила властьСоюзу трупа и вещи.О человек! Какой коварный духТебе шептал убийца и советчик сразу,Дух жизни в вещи влей!Ты расплескал безумно разум.И вот ты снова данник журавлей.Беды обступали тебя снова темным лесом,Когда журавль подражал в занятиях повесам,Дома в стиле ренессанс и рококо,Только ягель покрывший болото.Он пляшет в небо высоко.В пляске пьяного сколота.Кто не умирал от смеха, видя,Какие выкидывает в пляске журавель коленца.Но здесь смех приобретал оттенок безумия,Когда видели исчезающим в клюве младенца.Матери выводилиЧерноволосых и белокурых ребятИ, умирая, во взоре ждали.О дне от счастия лицо и концы уст зыбят.Другие, упав на руки, рыдалиСтаросты отбирали по жеребьевке детей —Так важно рассудили старшиныИ, набросав их, как золотистые плоды в глубь сетей,К журавлю подымали в вышины.Сквозь сетки ячейкиОпускалась головка, колыхая шелком волос.Журавль, к людским пристрастись обедням,Младенцем закусывал последним.Учителя и пророкиУчили молиться, о необоримом говоря роке.И крыльями протяжно хлопалИ порой людишек скучно лопал.Он хохот клик вложилВ победное «давлю».И, напрягая дуги, жил,Люди молились журавлю.Журавль пляшет звончее и гольче ещеОн людские крылом разметает полчища,Он клюв одел остатками людского мяса.Он скачет и пляшет в припадке дикого пляса.Так пляшет дикарь под телом побежденного врага.О, эта в небо закинутая в веселии нога.Но однажды он поднялся и улетел в даль.Больше его не видали.

О Сад, Сад!Где железо подобно отцу, напоминающему братьям, что они братья, и останавливающему кровопролитную схватку.Где немцы ходят пить пиво.А красотки продавать тело.Где орлы сидят подобны вечности, оконченной сегодняшним еще лишенным вечера днем.Где верблюд знает разгадку Буддизма и затаил ужимку Китая.Где олень лишь испуг цветущий широким камнем.Где наряды людей баскущие.А немцы цветут здоровьем.Где черный взор лебедя, который весь подобен зиме, а клюв — осенней рощице — немного осторожен для него самого.Где синий красивейшина роняет долу хвост, подобный видимой с Павдинского камня Сибири, когда по золоту пала и зелени леса брошена синяя сеть от облаков и все это разнообразно оттенено от неровностей почвы.Где обезьяны разнообразно сердятся и выказывают концы туловища.Где слоны кривляясь, как кривляются во время землетрясения горы, просят у ребенка поесть влагая древний смысл в правду: есть хоууа! поесть бы! и приседают точно просят милостыню.Где медведи проворно влезают вверх и смотрят вниз ожидая приказания сторожа.Где нетопыри висят подобно сердцу современного русского.Где грудь сокола напоминает перистые тучи перед грозой.Где низкая птица влачит за собой закат, со всеми углями его пожара.Где в лице тигра обрамленном белой бородой и с глазами пожилого мусульманина мы чтим первого магометанина и читаем сущность Ислама.Где мы начинаем думать, что веры — затихающие струи волн, разбег которых — виды.И что на свете потому так много зверей, что они умеют по-разному видеть Бога.Где звери, устав рыкать, встают и смотрят на небо.Где живо напоминает мучения грешников, тюлень с неустанным воплем носящийся по клетке.Где смешные рыбокрылы заботятся друг о друге с трогательностью старосветских помещиков Гоголя.Сад, Сад, где взгляд зверя больше значит чем груды прочтенных книг.Сад.Где орел жалуется на что-то, как усталый жаловаться ребенок.Где лайка растрачивает сибирский пыл, исполняя старинный обряд родовой вражды при виде моющейся кошки.Где козлы умоляют, продевая сквозь решетку раздвоенное копыто, и машут им, придавая глазам самодовольное или веселое выражение, получив требуемое.Где полдневный пушечный выстрел заставляет орлов смотреть на небо, ожидая грозы.Где орлы падают с высоких насестов как кумиры во время землетрясения схрамов и крыш зданий.Где косматый, как девушка, орел смотрит на небо потом на лапу.Где видим дерево-зверя в лице неподвижно стоящего оленя.Где орел сидит, повернувшись к людям шеей и смотря в стену, держа крылья странно распущенными. Не кажется ли ему что он парит высоко под горами? Или он молится?Где лось целует через изгородь плоскорогого буйвола.Где черный тюлень скачет по полу, опираясь на длинные ласты с движениями человека, завязанного в мешок и подобный чугунному памятнику вдруг нашедшему в себе приступы неудержимого веселья.Где косматовласый «Иванов» вскакивает и бьет лапой в железо, когда сторож называет его «товарищ».Где олени стучат через решетку рогами.Где утки одной породы подымают единодушный крик после короткого дождя, точно служа благодарственный молебен утиному — имеет ли оно ноги и клюв — божеству.Где пепельно серебряные цесарки имеют вид казанских сиротГде в малайском медведе я отказываюсь узнать сосеверянина и открываю спрятавшегося монгола.Где волки выражают готовность и преданность.Где войдя в душную обитель попугаев я осыпаем единодушным приветствием «дюрьрак!»Где толстый блестящий морж машет, как усталая красавица, скользкой черной веерообразной ногой и после прыгает в воду, а когда он вскатывается снова на помост, на его жирном грузном теле показывается с колючей щетиной и гладким лбом голова Ницше.Где челюсть у белой черноглазой возвышенной ламы и у плоскорогого буйвола движется ровно направо и налево как жизнь страны с народным представительством и ответственным перед ним правительством — желанный рай столь многих!Где носорог носит в бело-красных глазах неугасимую ярость низверженного царя и один из всех зверей не скрывает своего презрения к людям, как к восстанию рабов. И в нем затаен Иоанн Грозный.Где чайки с длинным клювом и холодным голубым, точно окруженным очками глазом, имеют вид международных дельцов, чему мы находим подтверждение в искусстве, с которым они похищают брошенную тюленям еду.Где вспоминая, что русские величали своих искусных полководцев именем сокола и вспоминая, что глаз казака и этой птицы один и тот же, мы начинаем знать кто были учителя русских в военном деле.Где слоны забыли свои трубные крики и издают крик, точно жалуются на расстройство. Может быть, видя нас слишком ничтожными, они начинают находитьпризнаком хорошего вкуса издавать ничтожные звуки? Не знаю.Где в зверях погибают какие-то прекрасные возможности, как вписанное в часослов слово Полку Игорови.

Свою любовницу ласкаяВ объятьях лживых и крутых,В тревоге страсти изнывая,Что выжигает краски их, Не отвлекаясь и враждуя,Меняя ходы каждый миг,И всеми чарами колдуя,И подавляя стоном крик, — Разятся черные средь пленаИ злата круглых зал,И здесь вокруг трещат поленаЧей души пламень сжал. Покой и мрачен и громоздок,Везде поддельные столбы,Здесь потны лица спертый воздух,И с властелинами рабы. Здесь жадность, обнажив копытаЗастыла как скала,Другие с брюхом следопытаПриникли у стола. Сражаться вечно в гневе в яри,Жизнь вздернуть за власа,Иль вырвать стон лукавой хариПод визг верховный колеса! Ты не один — с тобою случай!Призвавший жить — возьми отказ!Иль черным ждать благополучья?Сгорать для кротких глаз? Они иной удел избрали:Удел восстаний и громов,Удел расколотой скрижалиПолета в область странных снов!. . . . . . . . . . . . . . .Один широк был как котел,По нем текло ручьями сало,Другой же хил и вера сёлВ чертей не раз его спасала. В очках сидели здесь косыеХвостом под мышкой щекоча,Хромые, лысые, рябые,Кто без бровей, кто без плеча. Здесь стук и грохот кулакаПо доскам шаткого стола,И быстрый говор: — Какова?Его семерка туз взяла! Перебивают как умело,Как загоняют далеко!Играет здесь лишь смелый,Глядеть и жутко и легко! Вот бес совсем зарвался, —Отчаянье пусть снимет гнет! —Удар… смотри — он отыгрался,Противник охает клянет. О как соседа мерзка харя!Чему он рад чему?Или он думает, ударя,Что мир покорствует ему? — Моя! — черней воскликнул сажи;Четой углей блестят зрачки, —В чертог восторга и продажиВедут счастливые очки!.. Сластолюбивый грешниц сеймВиясь, как ночью мотыльки,Чертит ряд жарких клеймПо скату бесовской руки… И проигравшийся тут жадноСосет разбитый палец свой,Творец систем, где все так ладно,Он клянчит золотой!.. А вот усмешки, визги, давка,Что? что? Зачем сей крик?Жена стоит, как банка ставка,Ее обнял хвостач старик. Она красавица исподнейВзошла, дыхание сдержала,И дышит грудь ее свободнейВблизи веселого кружала. И брошен вверх веселый туз,И пала с шелестом пятерка,И крутит свой мышиный усИгрок суровый смотрит зорко…. . . . . . . . . . . . . . .И в нефти корчившийся шулерСпросил у черта: — Плохо брат?Затрепетал… — Меня бы не надули!Толкнул соседа шепчет: — Виноват!.. С алчбой во взоре просьбой денегСквозь гомон, гам и свист,Свой опустя стыдливо веникСтояла ведьма… липнул лист А между тем варились в медиДрожали, выли и нырялиЕе несчастные соседи…(Здесь судьи строго люд карали!) И влагой той, в которой мылаОна морщинистую плоть,Они, бежа от меди пыла,Искали муку побороть. И черти ставят единицыУставшим мучиться рабам,И птиц веселые станицыГлаза клюют, припав к губам… Здесь председатель вдохновенноПрием обмана изъяснял,Все знали ложь, но потаенноУрвать победу всяк мечтал! Тут раненый не протестуяПриемлет жадности удар,О боли каждый уж тоскует,И случай ищется как дар. Здесь клятвы знают лишь на злате,Прибитый долго здесь пищал,Одежды странны: на заплатеНадежды луч протрепетал… И вот на миг вошло смятенье, —Уж проигравшийся дрожал, —Тут договор без снисхожденья:Он душу в злато обращал! Любимец ведьм венец красыПод нож тоскливый подведен,Ничком упал он на весыА чуб белей чем лен. И вот разрезан он и стружки,Как змейки, в воздухе дрожат,Такие резвые игрушкиГлаза сожженные свежат! Любовниц хор, отравы семя,Над мертвым долго хохотал,И — вкуса злость — златое темяИх коготь звонко скрежетал!.. Обогащенный новым даромСчастливец стал добрееИ, опьяненный сладостным угаром,Играет он смелее! Но замечают черти: счастьеВсе валит к одному;Такой не видели напасти —И все придвинулись к нему. А тот с улыбкой скромной девыИ светлыми глазами,Был страшен в тихом гневе,Все ворожа руками. Он, чудилося, скороВсех обыграет и спасетДля мук рожденных и позора, —Чертей бессилит хладный пот. Но в самый страшный мигОн услыхал органа вой,И испустил отрадный крик,О стол ударился спиной. И все увидели: он ряженИ рана в нем давно зиялаИ труп сожжен обезображенИ крест одежда обнажала. Но миг — и нет креста,И все кто видел — задрожал,Почуяв в сердце резь хлыста,И там заметивши кинжал… Спасеный чует мести яростьИ сил прилив богатый,Горит и где усталость?И строен стал на час горбатый!.. Разгул растет и ведьмы сжалиВ когтях ребенка-горбуна,Добычу тощую пожралиВерхом на угольях бревна… — Пойми! Пойми! Тебе я дадена!Твои уста, запястья, крути, —И полуобраз полутадинаЛоктями тянется к подруге… И ягуары в беге злобномКружатся вечно близ стола,И глазом зелени подобным,Бросалась верная стрела… Еще! еще! и горы златаУж давят видом игрока,Монет наполнена палата,Дрожит усталая рука. И стены сжалися, тускнея,И смотрит зорко глубина,Вот притаились веки змея,И веет смерти тишина… И скука, тяжко нависая,Глаза разрежет до конца,Все мечут банк и, загибая,Забыли путь ловца. И лишь томит одно виденьеПервоначальных райских дней,Но строги каменные звенья,И миг — мечтания о ней!.. И те мечты не обезгрешат:Они тоскливей, чем игра…Больного ль призраки утешат?Жильцу могилы ждать добра?.. Промчатся годы — карты те жеИ та же злата желтизна,Сверкает день — все реже, реже,Печаль игры, как смерть сильна! От бесконечности мельканьяТуманит, горло всем свело,Из уст клубится смрадно пламяИ зданье трещину дало. К безумью близок каждый час,В глаза направлено бревно,Вот треск… и грома глас…Игра обвал — им все равно!... . . . . . . . . . . . . .Все скука угнетает…И грешникам смешно…Огонь без пищи угасаетИ занавешено окно… И там, в стекло снаружи,Все бьется старое лицо,Крылом серебряные мужиОвеют двери и кольцо. Они дотронутся промчатся,Стеная жалобно о тех,Кого родили… дети счастьяВсе замолить стремятся грех…

Утро в лесу Славка беботэу-вевять!Вьюрок тьерти-едигреди!Овсянка кри-ти-ти-ти тии!Дубровник вьор-вэр-виру, сьек, сьек, сьек!Дятел Тпрань! Тпрань, Тпрань а-ань!Пеночка зеленая прынь, пцирэб, пциреб! Пцыреб э,сэ,сэ!Славка беботэу-вевять!Лесное божество с распущенными волнистымиволосами, с голубыми глазами, прижимает ребенка. Но знаю я, пока живу,Что есть уа, что есть ау.Покрывает поцелуями голову ребенка.Славка беботэу-вевять!

(корни: чур… и чар…) Мы чаруемся и чураемся.Там чаруясь, здесь чураясьТо чурахарь, то чарахарьЗдесь чуриль, там чариль.Из чурыни взор чарыни.Есть чуравель, есть чаравель.Чарари! Чурари! Чурель! Чарель!Чареса и чуреса.И чурайся и чаруйся.

Небо душно и пахнетсизью и выменемО полюбите пощадитевы меня Я и так истекаюсобою и вамиЯ и так уж распятстепью и ивами

(Нега — неголь…) Неголи легких думЛодки направили к легкому свету.Бегали легкости в шум,Небыли нету и нету.В тумане грезобыВосстали грезогиВ туманных тревогахВосстали чертоги.В соногах-мечтогахПочил он, почему у черты.В чертогах-грезогахПочил он, почему у мечты.Волноба волхвобного вира,Звеиоба немобного яра,Ты все удалила, ты все умилилаО тайная сила,О кровная мара.В яробе немотыИграли и журчалиДвузвонкие мечтыБудутные печали.Хитрая нега молчания,Литая в брегах звучания.— Птица без древа звучание,— О взметни свои грустилья,Дай нам на небо взойти,Чтобы старые постыльяМы забыли, я и ты!Веязь сил молодых,Веязь диких бледных сил,Уносил в сон младых,В сон безмерно голубых…За осокой грезных летБегут струи любиныПомнит, помнит человекКовы милой старины.Знает властно-легкий плен.Знает чары легких мен,Знает цену вечных цен.Поюнности рыдальных склонов,Знаюнности сияльных звоновВ венок скрутились,И жалом многожалымЧело страдальное овили.И в бездумном играньи игранийРасплескались яри бываний!Нежец тайвостей туч,Я в сверкайностях туч.Пролетаю, летаю, лечу.Улетаю, летаю, лечу.В умирайнах тихих тайнСлышен голос новых майн.Я звучу, Я звучу…Сонно-мнимой грезы неголь,Я — узывностынь мечты.Льется, льется пленность брегов,Вьются дети красоты.Сумная умность речейЗыбко колышет ручейНавий налет на ручей— Роняет,— Ручей белых нежных слов,Что играетБез сомнения, без оков.— О яд ненаших мчаний в поюнность высотыИ бешенство бываний в страдалях немотыВ думком мареве о богеЯ летел в удел зари…Обгоняли огнебоги,Обгоняли жарири.Обожелые глаза!Омирелые власа!Овселеннелая рука!Орел сумеречных крылЗемлю вечером покрыл.«Вечер сечи ведьм зари»,Прокричали жарири.Мы уселись тесным рядом.Видеть нежить люди рады.

Собор грачей осенний,Осенняя дума грачей.Плетня звено плетений,Сквозь ветер сон лучей.Бросают в воздух стоныРазумные уста.Речной воды затоны,И снежный путь холста!Три девушки пыталиЧи парень я, чи нет?А голуби летали,Ведь им немного лет.И всюду меркнет тень.Ползет ко мне плетень.Нет!

Как и я, верх неги.Я оскорбленный, за людей, что они такие,Я, вскорменный лучшими зорями России,Я, повитой лучшими свистами птиц,Свидетели вы, лебеди, дрозды, и журавлиВо сне привлекший свои дни,Я тоже возьму ружье (оно большое и глупое,Тяжелее почерка)И буду шагать по дорогеОтбивая в сутки 365. 317 ударов — ровноИ устрою из черепа брызгиИ забуду о милом государстве 22-летних,Свободном от глупости старших возрастов,Отцов семейства (общественные пороки возрастовстарших)Я написавший столько песен.Что их хватит на мост до серебряного месяца.Нет! Нет! ВолшебницаДар есть у меня, сестры небоглазойС ним я распутаю нить человечестваНе проигравшего глупоВещих эллинов грез.Хотя мы летаем.Я ж негодую на то, что словаНет у меня, чтобы воспетьМне изменившую избранницу сердца.Нет в плену я у старцев злобныхХотя я лишь кролик пугливый и дикий,А не король государства временКак называют меня люди.Шаг небольшой, только ик,И упавшее О — кольцо золотое,Что катается по полу

Помирал морень, моримый морицейВерен в веримое верицы.Умирал в морильях мореньВерен в вероча верни.Обмирал морея морень.Верен веритвам ВераныПриобмер моряжски мореньВерен верови верязя.

Свобода приходит нагая,Бросая на сердце цветы,И мы с нею в ногу шагаяБеседуем с небом на ты. Пусть девы споют у оконцаМеж песен о древнем походе,О верноподанном СолнцаСамосвободном народе.

Святче божий!Старец бородой сед!Ты скажи, кто ты?Человек ли еси,Ли бес?И что — имя тебе?И холмы отвечали:Человек ли есиЛи бес?И что — имя тебе?Молчал.Только нес он белую книгуПеред собойИ отражался в синей воде.И стояла на ней глаголица старая,И ветер волнуя бороду,Мешал иттиИ несть книгу.А стояло в ней:«Бойтесь трех ног у коняБойтесь трех ног у людей!»Старче божий!Зачем идешь?И холмы — отвечали:Зачем идешь!И какого ты роду — племениИ откуда-ты?Я оттуда, где двое тянут соху,А третий сохою пашетТолько три мужика в черном поле!Да тьма воронов.Вот пастух с бичомВ узлах чертики —От дождя спрятались.Загонять коров помогать ему они будут.

Зазовь.Зазовь манности тайн.Зазовь обманной печали,Зазовь уыанной устали.Зазовь сипких тростников.Зазовь зыбких облаков.Зазовь водностных тайн.Зазовь.

Тайной вечери глазЗнает много Нева. Здесь спасителей кровьПричастилась вчераС телом севера в черном булыжнике. На ней пеплом любовьИ рабочих и умного книжника. Тайной вечери глазЗнает много НеваУ чугунных конейУ суровых камнейДворца Строгонова. Из засохших морейБерега у рекиИ к могилам царейВедут нить паукиЛишь зажжется троякНа вечерних мостахЛьется красным струяПоцелуй на устах.

Эта осень такая заячьяИ глазу границы не вывестиРобкой осени и зайца пугливости.Окраскою желтой хитерОсени желтой житер.От гривы до греблиВсюду мертвые листья и стеблиИ глаз остановится слепо, не зная чьяОсени шкурка или же заячья.

Я верю их вою и хвоям,Где стелется тихо столетье сосныИ каждый умножен и неженКак баловень бога живого.Я вижу широкую вежуИ нежу собою и нижу.Падун улетает по дань,И вы, точно ветка весны,Летя по утиной реке паутиной.Ночная усадьба судьбы,Север цели всех созвездийСозерцали вы.Вилось одеянье волос,И каждый — путь солнца,Летевший в меня, чтобы солнце на солнце менять.Березы мох — маленький замок,И вы — одеяние ивы,Что с тихим напевом «увы!»Качала качель головы.На матери каменьТы встала; он громокМорями и материками,Поэтому пел мой потомок.Но ведом ночным небосводомИ за руку зорями зорко ведом.Вхожу в одинокую хижу,Куда я годую себя и меня.Печаль, распустив паруса,Где делится горе владелицы,Увозит свои имена,Слезает неясной слезой,Изученной тропкой из оконХранимой храмины.И лавою падает вал,Оливы желанья увелСуровый потокДорогою пяток.

И на путь меж звезд морозныхПолечу я не с молитвойПолечу я мертвый грозныйС окровавленною бритвой.

Я победил: теперь вестиНароды серые я буду,В ресницах вера заблести,Вера, помощница чуду.Куда? отвечу без торговли:Из той осоки, чем я выше,Народ, как дом, лишенный кровли,Воздвигнет стены в меру крыши.

Я видел юношу-пророка,Припавшего к стеклянным волосам лесного водопада,Где старые мшистые деревья стояли в сумраке важно, как старики,И перебирали на руках четки ползучих растений.Стеклянной пуповиной летела в пропасть цепьСтеклянных матерей и дочерейРождения водопада, где мать воды и дети менялися местами.Внизу река шумела.Деревья заполняли свечами своих ветокПустой объем ущелья, и азбукой столетий толпилися утесы.А камни-великаны — как плечи лесной девыПод белою волной,Что за морем искал священник наготы.Он Разиным поклялся быть напротив.Ужели снова бросит в море княжну? Противо-Разин грезит.Нет! Нет! Свидетели — высокие деревья!Студеною волною покрыв себяИ холода живого узнав язык и разум,Другого мира, ледян<ого> тела,Наш юноша поет:«С русалкою Зоргама обрученНавеки я,Волну очеловечив.Тот — сделал волной деву».Деревья шептали речи столетий.

Я не знаю, Земля кружится или нет,Это зависит, уложится ли в строчку слово.Я не знаю, были ли мо бабушкой и дедомОбезьяны, т к я не знаю, хочется ли мне сладкого или кислого.Но я знаю, что я хочу кипеть и хочу, чтобы солнцеИ жилу моей руки соединила обшая дрожь.Но я хочу, чтобы луч звезды целовал луч моего глаза,Как олень оленя (о, их прекрасные глаза!).Но я хочу, чтобы, когда я трепещу, общий трепет приобшился вселенной.И я хочу верить, что есть что-то, что остается,Когда косу любимой девушки заменить, напр, временем.Я хочу вынести за скобки общего множителя, соединяющего меня, Солнце, небо, жемчужную пыль.

Я переплыл залив Судака.Я сел на дикого коня.Я воскликнул: России нет, не стало больше,Ее раздел рассек, как Польшу. И люди ужаснулись.Я сказал, что сердце современного русского висит, как нетопырь.И люди раскаялись.Я сказал: О, рассмейтесь, смехачи!О, засмейтесь, смехачи! Я сказал: Долой Габсбургов! Узду Гогенцоллернам!Я писал орлиным пером. Шелковое, золотое, оно вилось вокруг крупного стержня.Я ходил по берегу прекрасного озера, в лаптях и голубой рубашке. Я был сам прекрасен.Я имел старый медный кистень с круглыми шишками.Я имел свирель из двух тростин и рожка отпиленного.Я был снят с черепом в руке.Я в Петровске видел морских змей.Я на Урале перенес воду из Каспия в моря Карские.Я сказал: Вечен снег высокого Казбека, но мне милей свежая парча осеннего Урала.На Гребенских горах я находил зубы ската и серебряные раковины вышиной в колесо фараоновой колесницы.

В этот день голубых медведей,Пробежавших по тихим ресницам,Я провижу за синей водойВ чаше глаз приказанье проснуться. На серебряной ложке протянутых глазМне протянуто море и на нем буревестник;И к шумящему морю, вижу, птичая РусьМеж ресниц пролетит неизвестных. Но моряной любес опрокинутЧей-то парус в воде кругло-синей,Но зато в безнадежное канутПервый гром и путь дальше весенний.