Стихи Зинаида Гиппиус

Тебя проведу я, никем не замеченного…Со мной ключи.Я ждал на пороге молчанием встреченного…И ты молчи.Пусть сердце угрюмое, всеми оставленное,Со мной молчит.Я знаю, какое сомненье расплавленноеВ тебе горит.Законы Господние дерзко пытающемуОдин ответ:Черту заповеданную преступающему —Возврата нет.Но вот уж не друг и не раб тебе преданныйСообщник твой.Придя — перешёл ты черты заповеданные,И я с тобой.В углу, над лампадою, Око сияющееГлядит, грозя.Ужель там одно, никогда не прощающее,Одно — нельзя?Нельзя: ведь душа, неисцельно потерянная,Умрёт в крови.И… надо! твердит глубина неизмереннаяМоей Любви.Пришёл ты с отчаяньем — и с упованиями.Тебя я ждал.Мы оба овиты живыми молчаниями,И сумрак ал.В измене обету, никем не развязанному,Предел скорбей.И всё-таки сделай по слову несказанному:Иди. Убей.

Люблю тебя, Петра творенье… Твой остов прям, твой облик жёсток,Шершавопыльный — сер гранит,И каждый зыбкий перекрестокТупым предательством дрожит. Твоё холодное кипеньеСтрашней бездвижности пустынь.Твоё дыханье — смерть и тленье,А воды — горькая полынь. Как уголь, дни, — а ночи белы,Из скверов тянет трупной мглой.И свод небесный, остеклелыйПронзен заречною иглой. Бывает: водный ход обратен,Вздыбясь, идёт река назад…Река не смоет рыжих пятенС береговых своих громад, Те пятна, ржавые, вскипели,Их ни забыть, — ни затоптать…Горит, горит на тёмном телеНеугасимая печать! Как прежде, вьётся змей твой медный,Над змеем стынет медный конь…И не сожрет тебя победныйВсеочищающий огонь, — Нет! Ты утонешь в тине черной,Проклятый город, Божий враг,И червь болотный, червь упорныйИзъест твой каменный костяк.

О, веселый дождь осенний,Вечный — завтра и вчера!Все беспечней, совершеннейОднозвучная игра. Тучны, грязны и слезливы,Оседают небеса.Веселы и шепотливыДождевые голоса. О гниеньи, разложеньиВсе твердят — не устают,О всеобщем разрушеньи,Умирании поют. О болезни одинокой,О позоре и скорбяхЖизни нашей темноокой,Где один властитель — Страх. И, пророчествам внимая,Тупо, медленно живу,Равнодушно ожидаяИх свершенья наяву. Помню, было слово: крылья…Или брежу? Все равно!Без борьбы и без усильяОпускаюсь я на дно.

В нашем Прежде — зыбко-дымчато,А в Теперь — и мглы, и тьмы.Но срослись мы неразнимчато, —Верит Бог! И верим мы.

Время срезает цветы и травыУ самого корня блестящей косой:Лютик влюбленности, астру славы…Но корни все целы — там, под землёй. Жизнь и мой разум, огненно-ясный!Вы двое — ко мне беспощадней всего:С корнем вы рвёте то, что прекрасно,В душе после вас — ничего, ничего!

Нет! Сердце к радости лишь вечно приближалось,Её порога не желая преступать,Чтоб неизведанное в радости осталось,Чтобы всегда равно могла она пленять. Нет! Даже этою любимою дорогойВ нас сердце вещее теперь утомлено.О неизведанном мы знаем слишком много…Оно изведано другими… всё равно! Нет! Больше не мила нам и сама надежда.С ней жизнь становится пустынна и легка.Предчувствие любви… О, старая одежда!Опять мятежность, безнадежность — и тоска! Нет! Нынче всё прошло. Мы не покорны счастью.В бездумьи мудрости мы «нет» твердим всегда,И будет нам дано сказать с последней властьюСвое невинное — неслыханное «да!»

Я призываю Любовь,Я открываю Ей сердце.Алая, алая кровь,Тихое, тихое сердце. Руку мою приготовь,Верой овей мое сердце.Алая, алая кровь,Тихое, тихое сердце. Тайному не прекословь.В Тайне теперь мое сердце.Алая, алая кровь,Тихое, тихое сердце. Путь наш единый, Любовь!Слей нас в единое сердце!Алая, алая кровь,

Не угнаться и драматургуЗа тем, что выдумает жизнь сама.Бродила собака по ПетербургуИ сошла собака с ума. Долго выла в своем подвале,Ей противно, что пол нечист.Прежних невинных нету в зале,Завсегдатаем стал чекист. Ей бы тёплых помоев корыто, —Чекистских красных она не ест.И обезумев, стала открытоОна стремиться из этих мест. Беженства всем известна картина,Было опасностей без числа.Впрочем, собака до БерлинаБлагополучно добрела. «Здесь останусь, — решила псина, —Будет вдоволь мягких помой;Народ знакомый, родные лица,Вот , а вот Толстой». Увы, и родные не те уж ныне!Нет невинных, грязен подвал.И тот же дьявол-чекист в БерлинеПравит тот же красный бал. Пришлось собаке в Берлине круто.Бредет, качаясь, на худых ногах —Куда? Не найдет ли она приютаУ нас, на сенских берегах? Что ж? Здесь каждый — бродяга-собака,И поглупел — скажу не в укор.Конечно, позорна собака, однакоЭто еще невинный позор.

Тринадцать, темное число!Предвестье зол, насмешка, мщенье,Измена, хитрость и паденье,-Ты в мир со Змеем приползло. И, чтоб везде разрушить чет,-Из всех союзов и слияний,Сплетений, смесей, сочетаний —Тринадцать Дьявол создает. Он любит числами играть.От века ненавидя вечность,-Позорит 8 — бесконечность,-Сливая с ним пустое 5. Иль, чтоб тринадцать сотворить,-Подвижен, радостен и зорок,-Покорной парою пятерокОн 3 дерзает осквернить. Порой, не брезгуя ничем,Число звериное хватаетИ с ним, с шестью, соединяетОн легкомысленное 7. И, добиваясь своего,К двум с десятью он не случайноВ святую ночь беседы тайнойЕще прибавил — одного. Твое, тринадцать, остриеТо откровенно, то обманно,Но непрестанно, неустанноПронзает наше бытие. И, волей Первого Творца,Тринадцать, ты — необходимо.Законом мира ты хранимо —Для мира грозного Конца.

Горят за копьями ограды,В жестокой тайне сочетаний,Неугасимые лампадыМоих сверкающих мечтаний. Кто ни придёт к ограде, — друг ли,Иль враг, — войти в неё не смея,Лампады меркнут, точно угли,Во тьме дыша и ало рдея. Не знать огней моих лампадныхТому, кого страшат потери.Остры концы мечей оградных,И нет в ограде этой — двери. Сверкайте, радужные цепиМоих лампад, моих мечтаний,В бесплодности великолепии,В ненужности очарований.

Он пришел ко мне,- а кто, не знаю,Очертил вокруг меня кольцо.Он сказал, что я его не знаю,Но плащом закрыл себе лицо. Я просил его, чтоб он помедлил,Отошел, не трогал, подождал.Если можно, чтоб еще помедлилИ в кольцо меня не замыкал. Удивился Темный: «Что могу я?»Засмеялся тихо под плащом.«Твой же грех обвился,- что могу я?Твой же грех обвил тебя кольцом». Уходя, сказал еще: «Ты жалок!»Уходя, сникая в пустоту.«Разорви кольцо, не будь так жалок!Разорви и вытяни в черту». Он ушел, но он опять вернется.Он ушел — и не открыл лица.Что мне делать, если он вернется?Не могу я разорвать кольца.

Дышит тихая весна,Дышит светами приветными…Я сидела у окнаЗа шерстями разноцветными. Подбирала к цвету цвет,Кисти яркие вязала я…Был мне весел мой обет:В храм святой завеса алая. И уста мои твердятБогу Сил мольбы привычные…В солнце утреннем горятСтены горницы кирпичные… Тихо, тихо. Вдруг в окне,За окном,- мелькнуло белое…Сердце дрогнуло во мне,Сердце девичье, несмелое… Но вошел… И не боюсь,Не боюсь я Светлоликого.Он как брат мой… ПоклонюсьБрату, вестнику Великого. Белый дал он мне цветок…Не судила я, не мерила,Но вошел он на порог,Но сказал,- и я поверила. Воля Господа — моя.Будь же, как Ему угоднее…Хочет Он — хочу и я.Пусть войдет Любовь Господняя…

Звени,звени, кольцо кандальное,завейтесь в цепи, злые дни… Тянись,мой путь, в изгнанье дальное,где вихри бледные сплелись. В полнoчь,когда уснут вожатые,бесшумно отползу я прочь. Собью,собью кольцо проклятое,переломлю судьбу мою. Прими,прими, тайга жестокая,меня, гонимого людьми. Сокрой,укрой ледяноокая,морозной ризой, колкой мглой. Бегутпути, никем не сложены,куда бегут? куда ведут? Иди,иди тайгой оснеженной,и будь что будет впереди. Звезда,звезда горит — та самая,которую любил всегда. Гори,гори, меж туч, звезда моя,о вольной воле говори. Поётмне ветер песню смелую,вперёд свободного зовёт. Метель,метель свивает белую,свивает вечную постель — Любви,любви тоску незримую,о Смерть, о Мать, благослови. Прильну,склонюсь на грудь любимуюи, вольный, — вольно я усну.

Я шёл по стылому, седому льду.Мой каждый шаг — ожоги и порезы.Искал тебя — и знал, что не найду,Как синтез не найду без антитезы. Смотрело маленькое солнце зло(Для солнца нет ни бывших, ни грядущих) —На хрупкое и скользкое стекло,На лица синие мимоидущих. Когда-нибудь и ты меня искатьПойдешь по той же режущей дороге.И то же солнце будет озарятьТвою тщету и раненые ноги.

Там, где заводь тихая, где молчит река,Липнут пьявки чёрные к корню тростника. В страшный час прозрения, на закате дней,Вижу пьявок, липнущих и к душе моей. Но душа усталая мертвенно тиха.Пьявки, пьявки чёрные жадного греха!

Мой дворец красив и пышен, и тенист душистый сад,В рощах царственных магнолий воды тихие журчат,Там желтеет в тёмной куще золотистый апельсинИ к студёному фонтану наклоняется жасмин.Блещет море, и гирляндой роз пунцовых обвитаКипарисов темнокудрых величавая чета.Шёпот нежных слов и трели полуночных соловьев,О, когда б навек остаться здесь, у милых берегов!..Но порою я спускаюсь, одинока и грустна,Вниз по мраморным ступеням, где, луной озарена,Чуть колышется, чуть дышит золотистая волна.Я веду беседу с морем, я гляжу в немую дальИ с любовью вспоминаю мою прежнюю печаль.Вспоминаю домик бедный и черемухи кусты,И сирени белоснежной ароматные цветы,Песни жаворонка в поле, на заре, кудрявый лес,Васильки родимой нивы и глубокий свод небес.Помню я мои мученья, слёзы бедные мои,Помню жажду тихой ласки, жажду счастья и любви.Но зачем, следя за лунным отражением в волнах,Как о счастии тоскую я о горе и слезах…И зачем в саду у моря, где чуть слышен запах роз,Мне так жалко прежней доли, мне так жалко милых слёз?

На Смольном новенькие бантыиз алых заграничных лент.Закутили красноармейские франты,близится великий момент.Жадно комиссарские амантымечтают о журнале мод.Улыбаются спекулянты,до ушей разевая рот.Эр-Эс-Эф-ка — из адаманта,победил пролетарский гнев!Взбодрились оба гиганта,Ульянов и Бронштейн Лев.Завели крепостные куранты(кто услышит ночной расстрел?),разработали все пуантыевропейских революционных дел.В цене упали бриллианты,появился швейцарский сыр…. . . . . . . . . . . . .Что случилось? А это Антантас большевиками заключает мир.

Разве, милая, тебя люблю якак человекчеловека?Я людей любить, страдая и ревнуя,не умею,не умею. Но как тайную тебя люблю я радость,простую,простую…Как нежданную и ведомую сладостьмолитвы,молитвы. Я люблю тебя, как иву ручьевую,тихую,тихую,Как полоску в небе заревую,тонкую,тонкую. Я люблю тебя, как весть оттуда,где всё ясное,ясное.Ты в душе — как обещанье чуда,верное,верное. Ты — напоминание чего-то дорогого,вечного,вечного.Я люблю тебя, как чье-то слово,вещее,вещее.

Я сам найду мою отраду.Здесь всё моё, здесь только я.Затеплю тихую лампаду,Люблю её. Она моя. Как пламя робкое мне мило!Не ослепляет и не жжёт.Зачем мне грубое светилоНедосягаемых высот?Увы! Заря меня тревожитСквозь шёлк содвинутых завес,Огонь трепещущий не можетБороться с пламенем небес. Лампада робкая бледнеет…Вот первый луч — вот алый меч…И плачет сердце… Не умеетОгня лампадного сберечь!

Иди сюда, взгляни-каСквозь жёлтое стекло.Взгляни, как небо дико,Подземно и светло. Клубясь, ползёт червивыйИ дымный ворох туч.Мертво рудеют ивыНад желтью жарких круч. Ручей по дну оврага —Как чёрное вино.Как жжёная бумага —Трава в моё окно. Бессмысленно-кровавыТела апрельских рощ.Накрапывает ржавый,Сухой и горький дождь. И всюду эти стёклаПроклятого окна.Земля моя поблекла,Земля опалена!

Вы задали мне трудную задачу!Ответить собираюсь я давно…Беру перо, сажусь — и чуть не плачу…Зачем шутить стихом мне не дано?!Нравоученья в декадентских ризахУпрямой музе более под стать;Я не вольна в её пустых капризах,Я не умею дам разубеждать.Звенит ваш стих, и, с гибкостью завидной,По строкам рифма вьётся, как змея…Досадно мне, и больно, и обидно —Но я, увы, не вы, а вы — не я…Довольно! Чем богата, тем и рада.Мне даже нравится мой странный слог.И будет, верю, за труды награда:Ответная чета блестящих строк.«Была я в Петербурге; буря злилась,И дождик шёл… Ну чистая напасть!Домой я непрестанно торопиласьИ на Фонтанку не могла попасть.Лишь утешала страждущего брата,Упавший дух немного поднялаИ тщательно и зорко береглаОт милого, но страшного «возврата»…(Подумаешь, не стоило и лезть:Там утешителей не перечесть)».Живем мы здесь не шатко и не валко;Мясник — мошенник; серы небеса;Поют кузнечики; мне просто жалко,Что здесь случаются и чудеса.Вот первое: не будет вам в обиду,Но я рецензии пошла писать;Венгерову же нашу, — Зинаиду, —Метнуло на стихи… Вот благодать!Она теперь и день и ночь в экстазе.Рассеянна, как истинный поэт.Но думаю, нам с вами в этом разеСреди поэтов места больше нет!. . . . . . . . . . . . . . .Как поживаете? Что ваши своды?И — новые — как прежде ль хороши?По-прежнему ль к вам ломятся народы,Мечтая с Фонда получить гроши?Меня сулили вы везти в Монако, —Я согласилась хоть на Меррекюль…Клялись словами Демона… ОднакоИз обещаний этих вышел нуль.Тот постоянства сердца не оценит,Кто чувства лучшие мои отверг…И знаю: мне не раз еще изменитКоварный, легкомысленный Вейнберг.Но не могу я с ним затеять ссору, —Изменника люблю еще сильней…И коль захочет посетить Аврору —Он будет встречен нежностью моей…. . . . . . . . . . . . . . .Я новости вам сообщить хотела,Но более стихов писать нет сил;Космополис, как слышно, опочил;В подробностях не знаете ли дела?. . . . . . . . . . . . . . .Как рада я, что минуло пол-лета!Собраний жду под сводами поэта,А на письмо — приятного ответа…Поклон вам шлет мой занятый супругИ я, ваш неизменный, редкий друг.О, верьте! вам однаВсегда верна —Zina.

В рассветный вечер окно откроюНавстречу росам и ветру мглистому.Мое Страданье, вдвоем с тобоюМолиться будем рассвету чистому. Я знаю: сила и созиданьеВ последней тайне, — в ее раскрытии.Теперь мы двое, мое Страданье,Но будем Два мы, — в одном совитии. И с новым ликом, без рабства счастью,В лучах страданья, в тени влюбленности,К рассветным росам пойдем со властью,Разбудим росы от смертной сонности. Сойдем туманом, веселым дымом,Прольемся в небе зарею алою,Зажжем желаньем неутолимымБольную землю, сестру усталую… Нет, не к сестре мы — к Земле-НевестеПойдем с дарами всесильной ясности.И если нужно — сгорим с ней вместе,Сгорим мы трое в огне всестрастности.

Звезда субботняя лампады,За окнами — тяжелый снег,Пространств пустынные преграды,Ночных мгновений чёткий бег… Вот 3 удара, словно пеньеДалекое — колоколов…И я, чтоб задержать мгновенья,Их сковываю цепью слов.

Окно моё над улицей низко,низко и открыто настежь.Рудолипкие торцы так близкопод окном, раскрытым настежь. На торцах — фонарные блики,на торцах всё люди, люди…И топот, и вой, и крики,и в метании люди, люди… Как торец, их одежды и лица,они, живые и мёртвые, — вместе.Это годы, это годы длится,что живые и мёртвые — вместе! От них окна не закрою,я сам — живой или мёртвый?Всё равно… Я с ними вою,все равно, живой или мёртвый. Нет вины, и никто — в ответе,нет ответа для преисподней.Мы думали, что живём на свете…но мы воем, воем — в преисподней.

Полотенца луннозелёныена белом окне, на полу.Но желта свеча намолёнаяпод вереском, там, в углу. Протираю окно запотелое,в двух светах на белом пишу…О зелёное, желтое, белое!Что выберу?Что решу?