Стихи Леонида Филатова

Испытавший в скитаниях стужу и зной,Изнемогший от бурь и туманов,Я приеду домой, я приеду домойЗнаменитый, как сто Магелланов.Ах ты Боже ты мой, ах ты Боже ты мой,Наконец я вернулся домой. И потянется к дому цепочкой родня,Не решаясь промолвить ни слова,Поглядеть на меня, поглазеть на меня,На богатого и пожилого.Ах ты Боже ты мой, ах ты Боже ты мой,Наконец я вернулся домой. И по первой за встречу, потом по второй,И пойдут за столом разговоры,Вот тогда я пойму, что вернулся домой,И уеду, быть может, не скоро.Ах ты Боже ты мой, ах ты Боже ты мой,Наконец я вернулся домой. Испытавший в скитаниях стужу и зной,Изнемогший от бурь и туманов,Я приеду домой, я приеду домой,Знаменитый, как сто Магелланов.Ах ты Боже ты мой, ах ты Боже ты мой,Наконец я вернулся домой.

У окна стою я, как у холста,ах какая за окном красота!Будто кто-то перепутал цвета,и Дзержинку, и Манеж.Над Москвой встает зеленый восход,по мосту идет оранжевый кот,и лоточник у метро продаетапельсины цвета беж. Вот троллейбуса мерцает окно,пассажиры — как цветное кино.Мне, товарищи, ужасно смешнонаблюдать в окошко мир.Этот негр из далекой странытак стесняется своей белизны,и рубают рядом с ним пацаныфиолетовый пломбир. И качает головой постовой,он сегодня огорошен Москвой,ни черта он не поймет, сам не свой,словно рыба на мели.Я по уличе бегу, хохочу,мне любые чудеса по плечу,фонари свисают — ешь не хочу,как бананы в Сомали. У окна стою я, как у холста,ах какая за окном красота!Будто кто-то перепутал цвета,и Дзержинку, и Манеж.Над Москвой встает зеленый восход,по мосту идет оранжевый кот,и лоточник у метро продаетапельсины цвета беж.Апельсины цвета беж.Апельсины цвета беж.

О не лети так, жизнь, слегка замедли шаг.Другие вон живут, неспешны и подробны.А я живу — мосты, вокзалы, ипподромы.Промахивая так, что только свист в ушах О не лети так жизнь, уже мне много лет.Позволь перекурить, хотя б вон с тем пьянчужкой.Не мне, так хоть ему, бедняге, посочуствуй.Ведь у него, поди, и курева то нет. О не лети так жизнь, мне важен и пустяк.Вот город, вот театр. Дай прочитать афишу.И пусть я никогда спектакля не увижу,Зато я буду знать, что был такой спектакль О не лети так жизнь, я от ветров рябой.Мне нужно этот мир как следует запомнить.А если повезет, то даже и заполнить,Хоть чьи-нибудь глаза хоть сколь-нибудь собой. О не лети так жизнь, на миг хоть, задержись.Уж лучше ты меня калечь, пытай, и мучай.Пусть будет все — тюрьма, болезнь, несчастный случай.Я все перенесу, но не лети так, жизнь.

День закончен – и кисть до утраОстывает светло и натужно…Головешкой ночного костраВ темноте догорает натурщица… Я гляжу на законченный трудИ, как это случается издавна,Понимаю, что новый этюд —Это, в общем, не новая истина. Но я счастлив, как юный жених,И танцуется мне и хохочется:Я сегодня остался в живыхНа войне, именуемой творчество!..Уцелевший, стою у холста,Полный счастья, испуга, смятенья… …Уважайте удачу, когдаНеудача была бы смертельна!..

Сверкающий очечками лукаво, —Пред самым входом в кукольный театр —Нас встретит добродушный папа Карло,Наговорит приветственных тирад. Как водится, предложит нам раздеться,И скажет: «Постарели?.. Не беда!..Сегодня вы вернулись в ваше детство,И пусть сегодня будет, как тогда. Оставьте здесь гаеты и окурки,И сплетни о житейских пустяках..(Старик великолепен в новой курткеИ в полосатых радужных чулках!..) Берите все, что видите, на веру,Выдайте вслух и радуйтесь взахлеб,А жизненного опыта химеруНа этот случай сдайте в гардероб!..» Он все смешает — годы, дни и числа,Он всех омолодит в один моментИ будет счастлив тем, что получилсяКрамольно-озорной эксперимент. Потом, как в детстве, радостен и светел,Растает он в волшебном далеке…Как в детстве.. Но тогда я не заметилЗаштопанную дырку на чулке…

Старик угрюмо вглядывался в лицаИ выжидал, покуда стихнет гам…О, еженощный тот самоубийцаНад чёрной бездной оркестровых ям! Минута стариковского позёрства-Она порой бодрит сильней вина…Как жидкая варшавская позёмкаНад черепом взметнулась седина. И белые взволнованные рукиВзошли во тьме, таинственно светясь,И не было пронзительнее муки,Чем та, что станет музыкой сейчас… И опасаясь звуком или словомТот трепет обратить в немой испуг,Оркестр заворожённым птицеловомСледил за каждым взмахом дивных рук. Концертный зал вдруг стал велик и светелИ собственные стены перешёл,И потому не сразу кто заметил,Когда и как скончался дирижёр. И замерли смутившиеся звуки,Когда над мёртвым телом, сползшим в зал,В агонии безумствовали руки,Пытаясь дирижировать финал.

Я торчу в снегу, как зимний колос,Тоненький, бездумный и больной.Слышу я, как кто-то воет в голос,Чувствую, что голос этот – мой. Знаю, что сейчас кричать не надо,Но остановиться не могу…Ох, какой прищур у лейтенанта!Ах, какое солнце на снегу! А вчера таким же днём погожимЯ, в друзьях увидевший врагов,Был убит, расстрелян, укокошенПулемётной яростью зрачков. А солдаты ружья чистят снова,Будни окаянные кляня,И опять стреляют, как в живого,В мёртвого. В убитого. В меня.

Я себя проверяю на крепость:Компромиссы – какая нелепость!Я себя осаждаю, как крепость,И никак не решаюсь напасть. Не решаюсь. Боюсь. Проверяю.Вычисляю, тревожно сопя,Сколько пороху и провиантуЗаготовил я против себя. Но однажды из страшных орудийЯ пальну по себе самому,Но однажды, слепой и орущий,Задохнусь в непроглядном дыму… И пойму, что солдаты побиты.И узнаю, что проигран бой,И умру от сознанья победыНад неверным самим же собой…

Светлеет море. Отступают страхи.И можно услыхать за три версты,Как треснул ворот пушкинской рубахиОт хохота,стихов и духоты… Минута — и луна в притихших травахВ исполненный торжественности мигОткроет,как провинциальный трагик,Напудренный величественный лик. Здесь все конкретно,крупно и несложно —Из моря,скал и пляжного песка…Здесь в истину поверить невозможно —Настолько эта истина близка. Зато дана возможность в этом миреВсе заново осмыслить и понять,И вдруг,узнав,что дважды два четыре,Впервые удивиться,что не пять ! .. Ах,дважды два ? .. не может быть сомненья !..Пусть так. Но здесь всегда бестактен тот,Кто в этом пустяковом откровеньеОткрытья для себя не признает. Вот истина… Она подходит ближе…Спеши всплеснуь руками,тугодум !Здесь «дважды два» нуждается в престиже,Как только что пришедшее на ум. …А женщина глядит,не понимая…Она в своем неведенье права.И я шепчу ей на ухо : «Родная !»И каждый слог в отдельности : «Род-на-я !»И медленно по буковкам : «Р-о-д-н-а-я !»… О Господи , какие есть слова ! …

Чудеса всегда доверены минутам.Чудо трудно растянуть на полчаса.Но минуты мы неряшливо минуем –И поэтому не верим в чудеса. Вот – пузатая нарядная солонка.Попытайтесь убедить себя на миг,Что солонка – это тетушка Солоха,А узоры – это вышитый рушник. Не сумеют – ну и ладно, но при этомОсмеют тебя на весь на белый свет!Но природа не прощает непоэтам –Мстя за каждый неразгаданный секрет. И когда, предметы трогая неловко,Мы разгадку задеваем впопыхах, —Нам разгадка мстит, как та боеголовка,И предметы разрываются в руках!..

Под причитанья полковых мамашМы вынимаем нотные альбомы.Давным-давно расстреляны обоймы.У нас в руках один «Гусарский марш». Мелодии игрушечных атак,Мы вас берем сегодня на поруки,Вас надо петь сурово и по-русски,Сурово и по-русски! Только так! Мы трубы, как винтовки, рвем с плеча,Они ревут тревожно и бессонно.Сегодня мы хороним Гершензона,Илюшу Гершензона — трубача… А степь была безмолвна и седа,И этот марш казался неуместным.Но мы его трубили всем оркестромОтчаянней и громче, чем всегда! И снова шли, не видя ничего,А степь горячим маревом шипела.Мы не играли «Скорбный марш» Шопена,Мы не играли «Скорбный марш» Шопена,Мы не успели выучить его…

Повесить человека — не пустяк,И тут нужны особые таланты!..Я вас повешу так,Я вас повешу так,Что даже не задену ваши гланды!.. В общении с клиентом нужен такт —Ведь вешаешь живого, а не доску,Я вас повешу так,Я вас повешу так,Что даже не попорчу вам прическу!.. В своем неелгком деле я мастак,Люблю работать быстро и красиво!Я вас повешу так,Я вас повешу так,Что вы мне после скажете спасибо!..

Ты не веришь в таинственность радугиИ загадок не любишь совсем.Ты сегодня сказал мне, что яблоки —Это тот же коричневый джем. И глаза у тебя улыбаются,И презрительно морщится нос.Ведь у взрослых ума не прибавится,Если к ним относиться всерьез. Ты не числишься в сказочном подданствеНа седьмом от рожденья году.Это яблоко — самое позднееИз оставшихся в нашем саду. Это яблоко — солнечной спелости,Как последний счастливый обман,Дарит Вашей Взрослеющей СветлостиС уважением, — Ганс Христиан.

Когда, обвенчаный с Удачей,Я гордо шел от аларя,Народ сочувственно судачил,Зазря, мол, все это, зазря… Не верят!…Так или иначе,Но я на свадебном пиру:«Улачи, родненький, удачи!»Себе отчаянно ору. Но все верна воспоминанью,Другому все еще верна, —«Прости, соколик…Помираю…» —Тихонько шепчет мне она. И гость, поднявшийся для тоста,Едва не расплескав вино,В растерянности сел и простоДобавил: «То-то и оно…»

Давай поглядим друг на друга в упор,Довольно вранья.Я — твой соглядатай, я — твой прокурор,Я — память твоя. Ты долго петлял в привокзальной толпе,Запутывал след.Ну вот мы с тобою в отдельном купе,Свидетелей нет. Судьба мне послала бродить за тобойДо самых седин.Ну вот мы и встретились, мой дорогой,Один на один. Мы оба стареем, ты желт, как лимон,Я лыс, как Сократ.Забудь про милицию и телефон,Забудь про стоп-кран. Не вздумай с подножки на полном ходуНырнуть в темноту.Мы едем с тобою не в КарагандуИ не в Воркуту. Чужие плывут за окном города,Чужие огни.Наш поезд отныне идет в никуда,И мы в нем одни. …Как жутко встречать за бутылкой винцаСинюшный рассвет.И знать, что дороге не будет концаТри тысячи лет.

Сомкните плотнее векиИ не открывайте век,Прислушайтесь и ответьте:Который сегодня век?В сошедшей с ума Вселенной,Как в кухне среди корыт,Нам душно от дикселендов,Парламентов и коррид. Мы все не желаем верить,Что в мире истребленаУгодная сердцу ересьПо имени «тишина».Нас тянет в глухие скверы —Подальше от площадей,Очищенные от скверны,Машин и очередей. Быть может, вот этот гравий,Скамеечка и жасмин –Последняя из гарантийХоть как-то улучшить мир.Неужто же наши богиНе властны и вольныПотребовать от эпохиМгновения тишины, Коротенького, как выстрел,Пронзительного, как крик…И сколько б забытых истинОткрылось бы в этот миг,И сколько бы дам прекрасныхНе переродилось в дур,И сколько бы пуль напрасныхНе вылетело из дул, И сколько б «наполеонов»Замешкалось крикнуть «Пли!»,И сколько бы опаленныхНе рухнуло в ковыли,И сколько бы наглых пешекНе выбилось из хвоста,И сколько бы наших певчихСумело дожить до ста! Консилиумы напрасны…Дискуссии не нужны…Всего и делов-то, братцы, —Мгновение тишины…

— Вот вы говорите, что слезы людские — вода?— Да.— Все катаклизмы проходят для вас без следа?— Да.— Христос, Робеспьер, Че Гевара для вас — лабуда?— Да.— И вам все равно, что кого-то постигла беда?— Да.— И вам наплевать, если где-то горят города?— Да.— И боли Вьетнама не трогали вас никогда?— Да.— А совесть, скажите, тревожит ли вас иногда?— Да…— Но вам удается ее усмирить без труда?— Да.— А если разрушили созданный вами семейный очаг?— Так…— Жестоко расправились с членами вашей семьи?— И?..— И вам самому продырявили пулею грудь?— Жуть!— Неужто бы вы и тогда мне ответили «да»?— Нет!— А вы говорите, что слезы людские вода?— Нет!— Все катаклизмы проходят для вас без следа?— Нет!— Так значит вас что-то тревожит еще иногда?— Да, Да, Да…

Клавка в струночку, лицо — белей бумагиИ сидит, не понимает ничего,А вокруг — всё киномаги да завмаги,Да заслуженные члены ВТО. Что ни слово — Мастрояни да Феллини,Что ни запись — Азнавур да Адамо,Так и сяк они крутили да финтили,А на деле добивались одного: Клавочка, вам водочки?Или помидорчик?Клавочка, позвольтеВас на разговорчик!Как сомы под сваями,Вкруг твоей юбчонкиКрутятся да вертятсяЛысые мальчонки. А снабженец Соломон Ароныч ЛифшицВ дедероновом костюме цвета бежОбещал сообразить японский лифчикИ бесплатную поездку за рубеж! Говорил ей, как он хаживал по Риму,Как в Гонконге с моряками пировал,Ой, глушили Клавку так, как глушат рыбу, —Без пощады, чтобы враз — и наповал! Клавочка, вам водочки?Или помидорчик?Клавочка, позвольтеВас на разговорчик!Как сомы под сваями,Вкруг твоей юбчонкиКрутятся да вертятсяЛысые мальчонки. И сидел ещё один лохматый гений,Тот, которого поймут через века,Он всё плакал возле клавкиных коленей,И бессвязно материл Бондарчука. Всё просил он, все искал какой-то сути,Всё кричал, что на семь бед — один ответ,А в конце вдруг объявил, что бабы — суки,И немедленно отчалил в туалет. Клавочка, вам водочки?Или помидорчик?Клавочка, позвольтеВас на разговорчик!Как сомы под сваями,Вкруг твоей юбчонкиКрутятся да вертятсяЛысые мальчонки. Ну а третий всё развешивал флюиды,Да косил многозначительным зрачком,Намекал, что, мол, знаком с самим Феллини,А по роже и не скажешь, что знаком! Клавка мчится вкругаля, как чумовая,Задыхаясь и шарахаясь от стен,Кум Сличенко, внук Феллини, друг Чухрая,И свояченик самой Софи Лорен! Клавочка, вам водочки?Или помидорчик?Клавочка, позвольтеВас на разговорчик!Как сомы под сваями,Вкруг твоей юбчонкиКрутятся да вертятсяЛысые мальчонки. Клавка смотрит вопросительно и горько,Ей не видится, не дышится ужеВ этом диком и цветном, как автогонка,Восхитительном и жутком кураже. Но опять шуршит под шинами дорога,И мерцает дождевая колея,Едет утречком на лекцию дурёха,Ослепительная сверстница моя…

Все мы куклы, Сергей Владимирович,В нашей крохотной суете,Но кому-то дано лидировать,А кому-то плеститсь в хвосте. И когда нам порой клиническиИзменяют чутье и такт,Вы подергайте нас за ниточку,Если делаем что не так. Как Вы властвуете шикарно!Нас — до черта. А Вы — один.Вы единственный папа КарлоНад мильенами Буратин. Если вдруг Вам от наших штучекСтанет грустно и тяжело,Если вдруг Вам вконец наскучитВаше трудное ремесло Или если Вам станет тошноОт кучумов и держиморд,Вы отдайте нас всех лоточникуИ закройте мир на ремонт! Но покамест Вам аплодируютХоть один-два-три пацана,-Вы держитесь, Сергей Владимирович,Потому что без Вас — хана!…

Вечером мой двор угрюмо глух,Смех и гомон здесь довольно редки, —Тайное правительство старухЗаседает в сумрачной беседке. Он запуган, этот бедный двор,Щелк замка — и тот, как щелк затвора.Кто знавал старушечий террор,Согласится, — нет страшней террора. Пропади ты, чертова дыра,Царство кляуз, плесени и дуста!..Но и в мрачной пропасти двораВспыхивают искры вольнодумства. Якобинским флагом поутруВозле той же старенькой беседкиРвутся из прищепок на ветруТрусики молоденькой соседки!..

Должно быть любому ребенку ЗемлиИзвестна игра под названьем «замри».Долбят непоседы от зари до зари:«Замри!…» Замри — это, в общем-то, детский пароль,Но взрослым его не хватает порой.Не взять ли его у детишек взаймы?«Замри?…» Нам больше, чем детям нужны тормоза,Нам некогда глянуть друг-други в глаза.Пусть кто-нибудь крикнет нам: «Черт побери,«Замри!…» Послушай, дружище, а если вдругТы мне не такой уж и преданный друг?Да ты не пугайся, не злись, не остри,Замри!… Мой недруг, давай разберемся без драк,А что, если ты не такой уж и враг?Былые обиды на время замни,Замри! О, как бы легко не сменялись года,Однажды наступит минута, тогдаВам некто знакомый шепнет изнутри:«Замри!» И память пройдется по старым счетам,И кровь от волненья прихлынет к щекам.И будет казаться страшней, чем «умри» —«Замри».

Еще вчера, — как снимок дилетанта, —Осенний день расплывчат был и слеп,А нынче скрупулезно и детальноЕго дорисовал внезапный снег. Еще вчера проступки цвета сажиИ прегрешений серые мазкиКазались органичными в пейзажеЧумазой и расхристанной Москвы. А нынче смотрим в окна с изумленьем —Весь мир присыпан белым на вершок!…И кажется чернейшим преступленьемВчерашний незатейливый грешок. Белым-бело!.. И в этом белом гимнеПриходит к нам, болезненно остра,Необходимость тут же стать другими,Уже совсем не теми, что вчера. Как будто Бог, устав от наших каверз,От слез и драк, от кляуз и нытья, —Возвел отныне снег, крахмал и кафельВ разряд святых условий бытия. И кончились бои, и дрязги стихли,И тишина везде вошла в законКак результат большой воскресной стиркиОдежд, религий, судеб и знамен…

Все куда-то я бегуБестолково и бессрочно,У кого-то я в долгу,У кого — не знаю точно. Все труднее я дышу-Но дышу, не умираю.Все к кому-то я спешу,А к кому — и сам не знаю. Ничего, что я один,Ничего, что я напился,Где-то я необходим,Только адрес позабылся. Ничего, что я сопяМчусь по замкнутому кругу —Я придумал для себя,Что спешу к больному другу. Опрокинуться в стогу,Увидать Кассиопею —Вероятно, не смогу,Вероятно, не успею…

В пятнадцать лет, продутый на ветруГазетных и товарищеских мнений,Я думал: «Окажись, что я не гений, —Я в тот же миг от ужаса умру!..» Садясь за стол, я чувствовал в себеСвятую безоглядную отвагу,И я марал чернилами бумагу,Как будто побеждал ее в борьбе! Когда судьба пробила тридцать семь.И брезжило бесславных тридцать восемь,Мне чудилось — трагическая осеньМне на чело накладывает тень. Но точно вызов в суд или собес,К стеклу прижался желтый лист осенний,И я прочел па бланке: «Ты не гений!» —Коротенькую весточку с небес. Я выглянул в окошко — ну нельзя ж,Чтобы в этот час, чтоб в этот миг уходаНисколько не испортилась погода,Ничуть не перестроился пейзаж! Все было прежним. Лужа на крыльце.Привычный контур мусорного бака.И у забора писала собакаС застенчивой улыбкой на лице. Все так же тупо пялился в окноЗнакомый голубь, важный и жеманный..И жизнь не перестала быть желаннойОт страшного прозренья моего…

Сидят на дачах старенькие ВОХРыИ щурятся на солнце сквозь очки.Послушаешь про них — так прямо волки,А поглядишь — так ангелы почти. Их добрые глаза — как два болотца —Застенчиво мерцают из глазниц,В них нет желанья с кем-нибудь бороться,В них нет мечты кого-нибудь казнить. Они не мстят, не злятся, не стращают,Не обещают взять нас в оборот, —Они великодушно нам прощаютВсе камни в их увядший огород. Да, был грешок… Такое было время…И Сталин виноват, чего уж там!..Да, многих жаль… И жаль того еврея,Который оказался Мандельштам… Послушать их — и сам начнешь стыдитьсяЗа слов своих и мыслей прежний сор:Нельзя во всех грехах винить статиста,Коль был еще и главный режиссер. …Но вдруг в глазу, сощуренном нестрого,Слезящемся прозрачной милотой,Сверкнет зрачок, опасный как острога.Осмысленный. Жестокий. Молодой. И в воздухе пахнет козлом и серой,И загустеет магмою озон,И радуга над речкой станет серой,Как серые шлагбаумы у зон. Собьются в кучу женщины и дети.Завоют псы. Осыплются сады.И жизнь на миг замрет на белом светеОт острого предчувствия беды. По всей Руси — от Лены и до Волги —Прокатятся подземные толчки… …Сидят на дачах старенькие ВОХРыИ щурятся на солнце сквозь очки…