Стихи Эмили Верхарн

Черная жаба на белой землеСледит неутомно за мной во мглеГлазами огромней ее головы.Жабьи глаза обокрали меня,Когда на закате печального дняВ дали я глянула сверху травы…Брат мой? — Лгунишка какой-то — мой брат.Скалит он зубы, в зубах же — мука,Сложены накрест нога и рука,Вертятся, кружатся в жуткий закат.Ветер летит,Ветер вертитСтарую мельницу давних обид. Этот вот? Этот — двоюродный брат,Жадно глотает виноИ Солнце пьянеет, — в окноХлещет багровый закат.Я замечала: он спит в погребуС трупом в гробу. Для ребятишек — запас:Стертый голыш, камешок;А для копеек — у насВшивый мешок.Мы, сумасшедшие, в дряхлой усадьбеНа свадьбе;И лунные полосы светят в тоскеТрем сумасшедшим на стылом песке.

Я радость бытия принес тебе в подарок!Как золотистый шелк, был день сегодня ярок,И ветер весело кружил над головою.Блестят мои ступни, омытые травою,Ладони бархатны — к ним ластились цветы,Глаза блестят от слез душевной полноты, —Я их сдержать не мог, ликующий влюбленныйВ огромный сад земли, весною обновленный. Сверкающей рукой простор мне подал знак,И я пошел к нему, все убыстряя шаг,Я устремился вдаль — куда, не знаю сам,И эхо робкое звенело в такт шагам.Я в дар тебе принес равнин очарованье:Не медли, залпом пей, наполни им дыханье!Я гладил бережно тимьян, и у меняСтруится в жилах блеск и терпкий запах дня.

Я покидаю сна густую сень,Тебя оставив неохотноПод сводами листвы, бесшумной и дремотной,Куда не проскользнет веселый день. Пришла пора цвести и мальвам и пионам,Но я иду, не глядя на цветы,Мечтая о стихах прозрачной чистотыС кристальным, ясным звоном. Потом внезапно я бегу домойС таким волненьем и такой тоской,Что мысль моя, желанием гонима,Опередив меня, летит неудержимо,Меж тяжких веток сна прокладывая путь,Чтоб разбудить тебя и вновь к себе вернуть. Когда я наконец вхожу в наш дом уютный,Где дремлет тишина и сумрак смутный,То нежно, горячо целуя грудь твою,Я словно песню в честь зари пою.

Тот полноводный ток — то ал, то бел — несетВ руках из мощных волн шар солнца или лед;Тот — в темных берегах сад некий образует,Где спорят свет и мрак, где лунный свет колдует;Тот — режет без конца пустынные пески,Чтоб в море броситься с лобзанием тоски;Тот, — чьи сверкания проходят сквозь туманы,Внезапным светом осиянный,Валгаллой кажется из злата и стекла,Где гномы стерегут богатства без числа;Тот — словно славы плащ простерт в Турени старой…Их имена? Урал, Нил, Одер, Рейн, Луара.Дела богов, слова героев, путь царей —Вы освятили их всей пышностью своей,И вашей гордостью их побережья славны;Там взносит к облакам свой шпиль дворец державный;Там все воинственно: жестокие венцыОтражены в воде, — высоких стен зубцы,Подобных савану; там башни, цитадели…Но есть еще одна река:Хотя кровавые векаНад ней, как над другими, тяготели, —Она иным горда,Вобрав в могучие извивы,О Фландрия, твои большие города,Тот край, где собран твой народ трудолюбивый. То мирно-нежная, то возбуждая страх,Эско, ты бледный вал в зеленых берегах,Дорога солнца ты и ветра, цирк суровый,Где вихрей жеребцы встать на дыбы готовы,Где белая зима спит на недвижных льдах,Где лето золотом сверкает в зеркалах,Что нервною рукой ты разбиваешь вечно! Как я тебя любил в дни юности беспечной!Особенно, когда так запрещали мнеС веслом иль парусом носиться по волнеИль меж баржей бродить, недвижных и безгласных!О, сколько помыслов прекрасныхТогда сжигало детский ум, —Не ты ль внушала мне восторги этих дум?Глубокий горизонт, восторг вольнолюбивый,И время, и его часов размерный ход(Твои приливы и отливы) —Все это я познал в величье строгих вод.Мой взор мог собирать в роскошные букетыОсобо розовые светыНа пышности твоих полей;Был рыжий твой туман, твои глухие тениУбежищем моих мучений, —Тех, к славе будущей готовивших, скорбей!Ты телу мощь дала, душе дала горенье,Движенье волн твоих — размер моим стихам;Твои огни, валы, и ветры, и теченьяПроникли в кровь, прошли по жилам и костям.Я закален тобой, как сталь — могучим горном;Я — это ты, назвав тебя,Дрожу в волненье страстном я,И грудь моя полна восторгом непритворным. Эско, Эско!Прекрасная и дикая Эско!Ты юности моей неистовой пожарыСмирила властной чарой,И в день,Когда и надо мной наляжет смерти тень,В твоей земле, на этих берегахУснет мой прах,Чтоб все же чувствовать тебя и в смертных снах!Сурово ясную твою я знаю славу:Во дни, когдаВолчица римская свои клыки по правуВонзала в мир, надменна и горда, —Она, придя к тебе в поляны,Нашла лишь дождь да снег, лишь ветер да туманы;Здесь вольный, искренний народЕе, на лодках стоя, встретилИ знаком доблести отметил,В ее бедре оставив гибкий дрот.Но долго был твой рок скрыт в некой дымке серой:Гент, Брюгге, Ипр царили до Анвера,Но вот твой город встал, и моряков твоихОн славу разгласил до крайних стран земных! О мощная река! На набережных стройныхБанкирские дома, дворцов торговых ряд,И флаги всех земель, повторены, дрожат,С гербами пышными, в твоих зыбях спокойных.Какой чудесный бой твои колоколаТам, в воздухе, ведут с высокой колокольни,Своей Марии песнь поют над жизнью дольней, —Стройна, как мачта, песнь и, как свеча, светла! Наполнены пшеном и золотистым хлебом,Как закрома богатств, тяжелые суда;Из устья твоего, под солнцем и под небом,Они плывут кормить чужие города. Твой нежно-синий лен, зеленый конопляникПревращены в твоих селеньях в паруса;И льнет на всех морях к ним ветер, верный данник.На всех морях им нипочем гроза! Ты учишь мужеству; твои сыны, быть может,Неспешны, но сильны, угрюмы, но верны;Матрос иль земледел, но каждый — сын волны,И затруднение в них только силы множит.Растет, растет твой труд! Он золото в чануГигантском месит, где оно вседневно бродит;Венеция сдалась, и целый мир возводитГлаза к твоим весам, взнесенным в вышину! . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . Эско, Эско!Ты светлый жест,Что родиной моей свершенВ великом споре,Чтоб к бесконечности пробиться через море!Со всех сторон,Из дальних и из ближних мест,Все реки Фландрии и все ее каналыБегут к тебе, как к сердцу кровь течет.Тобою силен твой настойчивый народ,Упорный, яростный, вовеки не усталый,Что на пиру мирском быть жаждет в свой черед!Твой тихий, мощный ход, твой берег, в злак одетый, —Его упорности живучий образ! ТыВ безмолвных заводях его таишь мечты,Его печали, замыслы, обеты!В твоих чертах свои мы узнаем черты!В днях грозных, в ярких днях, в днях беспредельных тенейВ Эско зимой, в Эско весной, в Эско осеннейВсе изменения свои мы признаем;В дни бедствий нас крепишь, хранишь нас в дни победыМы веруем, как веровали деды,Что должно лишь тебя любить,Чтоб каждый раз, несчастья побеждая,Страна разбитая, стенящая, больнаяМогла опять восстать с желаньем жить и жить!

Во всю длину шпалер тянулся веток ряд.На них зажглись плодов пунцовые уборы,Подобные шарам, что в сумерки манятНа сельских ярмарках завистливые взоры. И двадцать долгих лет, хотя стегал их град,Хотя мороз кусал в предутреннюю пору,Цепляясь что есть сил за выступы оград,Они вздымались вверх, все выше, выше в гору. Теперь их пышный рост всю стену обволок.Свисают с выступов и яблоки и груши,Блестя округлостью румяных сочных щек. Пускает ствол смолу из трещинок-отдушин,А корни жадные поит внизу ручей,И листья — как гурьба веселых снегирей.

Вот лодочник, веселый малый,Налег на руль плечом…Увидят все каналыЕго плавучий дом. До блеска вымытая лодкаСкользит, красотка,По глади вод, легка, чиста.Не слышно даже плеска…Зеленый ют и красные борта,Белеет занавеска. На палубе лохань с бельем стоит,Над нею в клетке чиж свистит.Собака на прохожих лает.Обратно эхо отсылаетЕе смешную злость… А за рулем —Сам лодочник, веселый малый.Его плавучий дом Увидят все каналы,Что Фландрию прорезали насквозь.Связав Голландию с Брабантом цепью длинной.Он помнит Льерр, Малин и Гент старинный,В Дордрехте и в Турнэ ему бывать пришлось,И снова со своей шаландыЛиловые он видит ланды. Он возит грузы, что поройНад ютом высятся горой:Корзины яблок краснобоких,Горох, бобы, капусту, рожь…Подчас на палубе найдешьИ финики из стран далеких. Он знает каждый холмикВ стране, где вьются Шельда, Лис,И Диль, и обе Неты;В дороге им все песенки пропетыПод перезвон колоколов —Все песни сел, полей, лесовИ городов. В далеком Брюгге мост ЗеркалЕму сверкал;Мосты Ткачей и Мясников,Мост Деревянных башмаков,Мост Крепостной и мост Рыданий,Мост Францисканцев, мост Прощаний,Лохмотьев мост и мост Сирот —Он знает их наперечет. Нагнувши голову под древней аркойВ Антверпене, и в Монсе, и в Кондэ,Он со своею легкой баркойПроскальзывал везде.Он парус поднимал на Дандре, Дюрме, Леке,Из края в край несли задумчивые рекиЕго суденышко, качая на воде. Пейзаж вокруг него — в движенье,Бегут, мелькая, отраженья,Дробясь в волнах.И, с трубкою в зубах,Медлительный, спокойный, загорелый,Пропитанный и ветром и дождем,Тяжелым правит он рулемСвоей шаланды белой.И день и ночь плывет она,И в сердце входит тишина.

Я — обезумевший в лесу Предвечных Числ,Со лбом, в бореньях роковыхРазбитым о недвижность их! На жесткой почве, с прямотой иглы,Глухого леса высятся стволы;Их ветки — молний изваянья;Вверху — квадратных скал углы —Громады страха и молчанья;И бесконечность в вышинеАлмазных звезд, с небес ко мнеГлядящих, — строги и суровы;И за покровами покровыВкруг золотой Изиды, в вышине! Я — обезумевший в лесу Предвечных Числ! Как взоры пристальны их роковых проблем!Первичные, они — пред нами суть затем,Чтоб в вечности пребыть такими ж!От их всевластных рук вселенной не отымешь,Они лежат на дне и в сущности вещей,Нетленно проходя сквозь мириады дней. Я — обезумевший в лесу Предвечных Числ! Открою я глаза: их чудеса кругом!Закрою я глаза: они во мне самом!За кругом круг, в бессчетных сочетаньях.Они скользят в воспоминаньях.Я погибаю, я пропал,Разбив чело о камни скал,Сломав все пальцы об утесы…Как бред кошмара — их вопросы! Я — обезумевший в лесу Предвечных Числ! Вы тексты от каких затерянных страниц?Остатки, от какой разрушенной вселенной?Ваш отвлеченный взор, взор глаза без ресниц, —Гвоздь, проходящий в сталь, меч, острый неизменно!От ваших пристаней кто вдаль не отплывал?Но гибли все ладьи о зубья тайных скал. Я — обезумевший в лесу Предвечных Числ! Мой ум измучен и поникНа берегах спокойных книг,В слепящем, словно солнце, мраке;И предо мной во мгле тенейКлубком переплетенных змейВзвиваются хмельные знаки.Я руки протянул во мгле:Но вашей тяжестью к землеЯ наклонен в порыве смелом.Я изнемог, я изнемог —На переходах всех дорогВстречаться с вами, как с пределом! Я — обезумевший в лесу Предвечных Числ! Доколе ж длительная пыткаОтравленного их напитка,Вливаемого в грудь с высот?Как знать, реальность или тениОни? Но, холоден как лед,Их роковой закон гнететЧудовищностью нарушений!Доколь бессчетность в вышинеАлмазных звезд в их вечном сне,Взор устремляющих ко мнеНеумолимо и Сурово?О, вечно ль не сорвать покроваВкруг золотой Изиды в вышине?

Распятые в огне на небе вечераСтруят живую кровь и скорбь свою в болота,Как в чаши алые литого серебра.Чтоб отражать внизу страданья ваши, кто-тоПоставил зеркала пред вами, вечера! Христос, о пастырь душ, идущий по полянамЗвать светлые стада на светлый водопой,Гляди: восходит смерть в тоске вечеровой,И кровь твоих овец течет ручьем багряным…Вновь вечером встают Голгофы пред тобой! Голгофы черные встают перед тобою!Взнесем же к ним наш стон и нашу скорбь! Пора!Прошли века надежд беспечных над землею!И никнут к черному от крови водопоюРаспятые во тьме на небе вечера!

Глаза мне закрывает мракРукою смуглой сновиденья, —И вот покой, и вот свершенья,И вот веселый, мягкий шагПодкравшегося к памяти забвенья. Вчера опять весь день мой дух владел надменноВсем существом моим — неведомой вселенной, —И чувствами схватить я могЖеланий огненный пучок,Поднять его и в ярком светеПоставить над собою, как угрозу. На берегах — весна в расцвете,И, яркая, похожа мысль на розу.Она растет, и разум ширью пьян,Как океан. С высоких, неприступных горВ сверкающий долин просторЗагадки мироздания спустилисьИ человеческой пытливости открылись.Как молнией, все озарилось вдруг,И только страшно, что из рукДобыча разума уйдет пугливо. Жизнь простирается широко, горделиво.По ней надежда мчит во весь опор,И воля человека в общий хорСливается с желаньями вселенной.Могущества источник сокровенныйРождается в душе. Спешишь вперед идти,И кажется преграда на путиЛишь камнем, чтоб на нем точить и править силы. И юной гордости тугие жилыВздувает плодоносный сок,И жизнь, взойдя спокойно на порог,К уверенности спящей входит в гости.Кровь, мышцы, нервы, костиТем тайным трепетом напоены,Которым ветер и лучи полны.Себя в пространстве легким ощущаешьИ счастья в сердце больше не вмещаешь.Все постижимо — принцип, связь, закон;В душе любовь, и разум опьяненИдей всесильным хмелем. Часы, овеянные маем и апрелем!Вы сердцу смелому, вы зрелому умуВосторги каждый год дарите, —Часы завоеваний и открытий,Часы, свергающие тьму!Вас память благодарно прославляетСейчас, когда мне мрак смежаетРукою смуглой сновиденьяГлаза, зажженные огнем свершенья.

Ночью, в молчании черном, где тени бесшумные бродят, —Стук костыля, деревянной ноги.Это по лестнице времени всходят и сходятЧасы, это их шаги! Вокруг устарелых эмблем и наивных узоровЦифр под стеклом утомительный ряд.О, луны угрюмых, пустых коридоров:Часы и их взгляд! Деревянный киоск роковых откровений,Взвизги напилка, и стук молотков,И младенческий лепет мгновений, —Часы и их зов! Гроба, что повешены всюду на стены,Склепы цепей и скелетов стальных,Где кости стучат, возвещая нам числа и смены…Часы и весь ужас их! Часы!Неутомимы, бессонны,Вы стучите ногами служанок в больших башмаках,Вы скользите шагами больничных сиделок. Напрасно вас молит мой голос смущенный.Вы сдавили мой страхЦиркулем ваших безжалостных стрелок.

Огромный светлый свод, бесплотный и пустой,Стыл в звездном холоде — пустая бесконечность,Столь недоступная для жалобы людской,—И в зеркале его застыла зримо вечность. Морозом скована серебряная даль,Морозом скованы ветра, и тишь, и скалы,И плоские поля; мороз дробит хрустальПросторов голубых, где звезд сияют жала. Немотствуют леса, моря, и этот свод,И ровный блеск его, недвижный и язвящий!Никто не возмутит, никто не пресечетВладычество снегов, покой вселенной спящей. Недвижность мертвая. В провалах снежной тьмыЗажат безмолвный мир тисками стали строгой, —И в сердце страх живет пред царствием зимы,Боязнь огромного и ледяного бога.

Служанки белый хлеб готовят к воскресенью,Все лучшее у них — мука и молоко…Их локти голые в стремительном движенье,И каплет пот в квашню — работать нелегко. От спешки их тела как будто бы дымятся,Вздымается волной в тугом корсаже грудь…И теста рыхлый ком их кулаки стремятсяВ упругие, как грудь, шары хлебов свернуть, В пекарне углей блеск, багровый и угарный…Служанки, на доске шары сложив попарно,Швыряют в пасть печей плоть мягкую хлебов. А языки огня, стараясь ввысь пробиться,Как свора страшная огромных рыжих псов,Рычат и рвутся к ним, чтоб в щеки злобно впиться.

В сиянье царственном, что в заросли густойВонзает в сердце тьмы своих лучей иголки,О девы, чьи тела сверкают наготой,Вы — мира светлого прекрасные осколки. Когда идете вы вдоль буксов золотых,Согласно, весело переплетясь телами,Ваш хоровод похож на ряд шпалер живых,Чьи ветви гибкие отягчены плодами. Когда в величии полуденных зыбейВдруг остановится одна из вас, то мнится:Взнесен блестящий тирс из плоти и лучей,Где пламенная гроздь ее волос клубится. Когда, усталые, вы дремлете в тепле,Во всем похожи вы на стаю барок, полныхБогатой жатвою, которую во мглеНезримо пруд собрал на берегах безмолвных. И каждый ваш порыв и жест в тени деревИ пляски легкие, взметая роз потоки,В себе несут миров ритмический напевИ всех вещей и дней живительные соки. Ваш беломраморный, тончайший ваш костяк —Как благородный взлет архитектуры стройной;Душа из пламени и золота — маякПрироды девственной, и сложной и спокойной. Вы, с вашей нежностью и тишью без конца, —Прекрасный сад, куда не досягают грозы;Рассадник летних роз — горящие сердца,И рдяные уста — бесчисленные розы. Поймите же себя, величьте власть чудес!Коль вы хотите знать, где пребывает ясность,Уверуйте, что блеск и золото небесПод вашим светлым лбом хранит тепло и страстность. Весь мир сиянием и пламенем покрыт;Как искры диадем, играющих камнями,Все излучает свет, сверкает и горит,И кажется, что мир наполнен только вами.

I Искусство Фландрии, тебяВлекло к распутницам румяным,Упругой грудью, полным станомТы вдохновлялось, их любя. Изображало ль ты царицу,Или наяду, что из водЖемчужным островком встает,Или сирену-чаровницу, Или Помону, чьи чертыДышали изобильем лета, —Тобою шлюха в них воспетаКак воплощенье красоты. Чтоб их создать, нагих, телесныхИ полнокровных, кисть твояЦвела, под кожу их струяОгонь оттенков неизвестных. От них лучился жаркий свет,И сквозь прозрачные вуалиИх груди пышные сияли,Как плотских прелестей букет. Вспотев от похоти, СильваныВертелись вокруг них толпой,То прячась в глубине лесной,То выбегая на поляны. Уставит этакий уродИз темной чащи взор свой пылкий, —И ну кривить в срамной ухмылкеЗасаленный бесстыдством рот. Им, кобелям, нужны дворняжки,А те жеманятся пока,И вздрогнув, как от холодка,Могучие сжимают ляжки. И все шальней к себе манят,Кругля роскошный зад и бедра,По белизне которых гордоТечет златых волос каскад. Зовут к потехе разудалой,Велят, смеясь, на все дерзать,Хоть первый поцелуй сорватьС их губ не так легко, пожалуй. II О мастера, вы созидатьУмели с яростью багрянойИ беззастенчивостью рьянойСвоих красавиц плоть и стать. А деве бледной и нервознойНе след у вас на полотне,Подобно призрачной луне,Мерцать в тоске своей хлорозной. Не знала ваша кисть прикрас,Уловок, хитростей, намековИ ловко спрятанных пороков,Что ценятся теперь у нас, Венер, что бродят по панели,Полузатворенных дверей,И целомудренных грудей,Корсажем скрытых еле-еле, Сплетенной кое-как канвы,Сплошных отплытий на Киферу,Измен, истерик — и не в меруАльковных сцен. — Не таковы У ваших женщин были нравы,Тех, что селились средь дубравИли, дворцы жильем избрав,Купались в блеске древней славы. Здоровой силы перевесБыл ясен в них без оговорки,Когда свой блуд они на своркеВели с достоинством принцесс.

Есть в мире скорбные сердца,Что плачут, плачут без конца;Как мрамор плит в лучах луны,Они бледны. Есть в мире много скорбных спин,Согбенных под ярмом годин,Как кровли нищенских домовУ берегов. Есть в мире много скорбных рук,Иссохших от вседневных мук,Как листья желтые у ногВ пыли дорог. Есть в мире много скорбных глаз,Глядящих с робостью на нас,Как овцы в час грозы ночнойГлядят с тоской. Да, много скорбных есть людей,Усталых в кротости своей,Что, сгорблены, бегут вдалиПо всем путям большой земли.

С утра привычными дорогами-путями,Через сады, леса, поля,Иду беспечен, весел я,Овеян ветрами, одет в рассвета пламя. Иду бог весть куда. Иду — и жизни рад.Как в праздник, грудь полна отрады…Что мне законы и преграды,Когда под каблуком булыжники звенят? Иду — и горд: люблю и воздух я и землю!Безумный, безграничный, яВсю необъятность бытия,Весь первобытный хмель всем существом приемлю. Как были в древности шаги богов легки?Я жадно зарываюсь в травыИ там, где гуще тень дубравы,Цветов горящие целую лепестки. Меня манит река рукой своей студеной.Даю я телу отдохнуть,Потом опять пускаюсь в путьТропинками лесов, жуя листок зеленый. Все то, чем в жизни я до этих пор дышал,Все не живым, а мертвым было.Нам книги вырыли могилы,И не один мудрец был увлечен в провал. Не может быть, чтоб все вчера существовалоИ чтобы в ярком свете дняУж кто-то видел до меняБагряный блеск плодов и роз румянец алый! Сквозь океан ветвей как будто в первый разПрорвался ветер, багровея…Я, смертный, времени сильнее:Все ново вкруг меня, все юно в этот час. Люблю свои глаза, кровь, мышцы, руки, телоИ гриву светлую свою,И жадной грудью воздух пью,И становлюсь сильней, впивая космос целый. Вперед! Поляна, лес, крутой оврага склон…И я, смеясь, крича и плача,Себя в восторге щедром трачу,Иду и сам собой, безумец, опьянен.

Массивы черные, затопленные мглой!Нефть красным золотом пылает в нишах черных,И торсы голые и рук унылый стройКлубятся между смол, свинцов и лав проворных,Чьи токи рдяные жгут землю до кости.Тут силы светлые совращены с пути;Добро и зло слиты насильем столь ужасным,Что жизнь вся напряглась рыданием безгласным;И утро, полдень, ночь неразличимы тут;И солнца тяжкого разъеденная рана,Гноясь и пачкая, кровоточит в сосуд,Наполненный огнем и чернотой тумана. О, место пагубы! И все, чему здесь тлеть,В порядок правильный облечено, как в сеть.Злодейство взвешено, алгебраично, чинно;Закон создал его; софистикой стариннойОно возбранено — и возникает вновь.Вся обагрившая когда-то плахи кровьТеперь в чернильницах у судей засыхает! И правосудия сверкающий нарядЧернила эти тлят и прожигают;Здесь право жертвы продано; как яд,Сам воздух здешний совесть разъедает. Здесь тексты как ножи;Здесь тексты сжаты,Как зубы; тексты лжи;Презренья тексты и отплаты;Здесь смерть сокрытая живое костенит;Все неиссохшее заключено в гранитИ называется проступком, преступленьемИли злодейством. Дьявольским уменьемТолковников отравлен каждый миг,Влачащийся по буквам старых книг;Слова здесь властвуют, слова здесь убивают!И в трепете надежд, в дрожанье тайной болиМы ждем подвижника, кто смелою рукойВ грядущие огни метнет крутой стрелойЗлатые пламена своей железной воли —И башню зла, что небо бороздит,Крылом восстанья осенитБезумный миг борьбы! — Затем — освобожденье! С растущей силою взмывает напряженье,Зловещим маяком на высотах горит,Точнее звезд искателю чертитПуть, что из тьмы ведет в страну сияний дневных!О, ураган идей, о, гром свершений гневных,Тюрьма, чулан, алтарь, престол и эшафот,Добро, зло, правда, ложь, и кровь, и пот, —Лицом к лицу стоят все Силы,За медной, за глухой стеной.И вдруг вдали растущий вой:Восстание толпы, мятеж ширококрылый,Союзник вечный вечных сил,Берущий штурмом жизнь за черным рвом могил. ПотомС каким чутьем,С каким согласьем равновесным,С широкой смелостью и гением чудеснымИсследовать придется намСвязующие жизнь законы —Мосты, ведущие к иным мирам,Под золотые небосклоны, —Чтобы народ, кого мечты ведут,Единый на путях гармонии и мира,Увидел сквозь себя, как бурю света льютСогласья светлые бескрайнего эфира. И циркуль победит церковные кресты. Силен и ясен, полон правоты,В кольце гигантском мощностей привычныхНаправит человек бег жизней необычных;И лучшие, смиряясь и любя,Покорствуя, поднимут на себяЯрмо труда и стиснут ствол кормила,И землю осенит,БлагословитИх мудрость сильная и мудрая их сила. В единстве общем человечий ройСплотится возле них, как в тверди голубойСветил сбираются златые эскадрильиУ кораблей господствующих звезд;Пред явным благом все преклонятся. В бессильеПоникнет зло, и прочен будет мост,Ведущий к счастию и убранный цветами;Меж человеком и вещамиПротянутся, препятствия дробя,Живые узы. В их сплетеньяхОкрепнет правда. Мир, меняясь в превращеньях,В богах изверившись, уверует в себя!

В пурпурной мгле лесов и багреце болотОгромный вечер там, в пустых полях, сгнивает,Руками цепких туч шар солнца зажимает,Выдавливая кровь в зеленый небосвод. О, время пышное, когда октябрь ленивыйУходит не спеша в убранстве золотом,Меж гроздьев рдеющих и яблок, ветеркомИ светом нежимых среди усталой нивы, — Уже в последний раз перед зимой. ПолетТяжелых воронов? Он будет. Но покудаЛиствы червонное пусть пламенеет чудо.Брусники светлый жар сухую землю жжет. Лес руки вытянул с их смуглыми листами,С их звучной бронзою туда, в ток синевы,Смешалась свежесть вод с дыханием айвы,И остро пахнет мхом, травою и цветами. И тихий, светлый пруд, как в зеркале, таитПод кружевом берез, под черным дубом старымЛуну, которая встает огромным шаромИ, как созревший плод, меж тонких туч висит. Вот как бы умереть — о сладкое мечтанье! —В прибое царственном цветов и голосов;Для глаза — золото и пурпур вечеров,Для мозга — зрелых сил и жизни нарастанье. Как слишком пышный цвет, о тело, умереть!Отяжелев, как он, уйти из жизни бедной!Была бы смерть тогда мечтою всепобедной,И нашей гордости не суждено б терпеть. О, тело! Умереть, как осень, умереть!

У нас, в саду любви, не увядает лето:По гравию идет павлин, в парчу одетый:Ковер из лепестков пушистый —Жемчужины, смарагды, аметисты —Разнообразит сон зеленых трав;К синеющим прудам цветы купав,Как поцелуи белые, прильнули;Кусты смородины стоят на карауле;Щекочет сердце флокса яркий жук;Как яшмовый, искрится луг,И пчелы — пузырьки мохнатые — роятся,Жужжа над лозами, где гроздья серебрятся. Похож горячий воздух на муар;В полдневный раскаленный жарМерцает в нем как будто вихрь жемчужный, —А медленным дорогам нужноБрести тем временем вперед,На небеса, где их, пылая, солнце ждет.Но не у лета взял наш скромный садСвой незапятнанный, сверкающий наряд:То нашей радости немеркнущее пламяЕго одело яркими огнями.

Толпою яростной проходят сквозь векаРаботники земли. Дорога нелегка,Но впереди зато великие свершенья.Могучи их тела, рассчитаны движенья:Задержка, твердый шаг, усилие, разбег…Какими знаками, о гордый человек,Изобразить твое победное горенье? О, как я вижу вас, плечистых молодцов,Над спинами коней, тяжелый воз влачащих,Вас, бородатые хозяева лесов,Чьи топоры с утра поют в душистых чащах,Тебя, старик седой, — когда в полях весна,Разбрасываешь ты на пашне семенаТак, чтоб они сперва летели вверх и в этомПолете солнечном хоть миг дышали светом. Я вижу моряков — они готовы в путьПод разметавшими созвездья небесами,А ветер западный хлопочет с парусами,И мачта чуть дрожит, и жадно дышит грудь. Я вижу грузчиков — они, натужив спины,Проносят тяжести с судов и на суда,Которым плыть и плыть, которым навсегдаПокорны водные просторы и пучины. И вас, искатели завороженных рудВ безмолвье белых стран, где снежные равниныИ мертвых берегов сияющие льдиныВ морозные тиски бесстрашного берут;И вас, в развилинах глубокого колодцаШахтеры с лампочкой, — она ваш верный глаз, —Ползущие туда, где угля черный пластУсилью вашему угрюмо поддается. И вас, литейщики и кузнецы в цехах,Где так чудовищны негаснущие горны;Багровы отсветы на лицах и в зрачках,Движенья плеч и спин разумны и упорны.Века кипит ваш труд; для будущих победОвладевает он зловещим этим миром,Где тесно в городах лохмотьям и порфирам.Я с вами навсегда. Примите мой привет! И мышц, и разума, и воли напряженье,Труд, бесконечный труд — в долинах, в сердце гор,Среди морей седых. И весь земной просторСогласно обоймут единой цепи звенья.Дерзанье пламенно, и пыл неутомимМогучих этих рук, что по земному кругуВо весь охват его протянуты друг другу,Чтоб сделать целый мир воистину своим,Печатью наших воль и наших сил отметитьИ вновь создать моря, равнины, горы эти,Как мы отныне захотим.

Как мощных вязов грубые стволы,Что деды берегли на площади соборной,Стоит он между нас, надменный и упорный,В себе связав безвестных сил узлы. Ребенком вырос он на темных тротуарахПредместья темного, изъеденного злом,Где каждый, затаив проклятья, был рабомИ жил, как под замком, в тюрьме укладов старых, В тяжелом воздухе мертвящего труда,Меж лбов нахмуренных и спин, согбенных долей,Где каждый день за стол садилась и нужда…Все это — с коих пор! и это все — доколе! И вдруг — его прыжок в шумящий мир борьбы,Когда народ, сломав преграды вековыеИ кулаки подняв на темный лик судьбы,Брал приступом фасады золотые, И, с гневом смешанный, шел дождь камней,Гася по окнам отблески огнейИ словно золотом усыпав мостовые! И речь его, похожая на кровь,На связку стрел, разрозненных нещадно,И гнев его, и ярость, и любовь,То вместе слитые, то вьющиеся жадноВокруг его идей!И мысль его, неистово живая,Вся огневая,Вся слитая из воли и страстей!И жест его, подобный вихрю бури,В сердца бросающий мечты,Как сев кровавый с высоты,Как благодатный дождь с лазури!И стал он королем торжественных безумий,Всходил и всходит он все выше, все вперед,И мощь его растет среди восторгов, в шуме,И сам забыл он, где ее исход!Весь мир как будто ждал, что встанет он; согласноТрепещут все сердца с его улыбкой властной;Он — ужас, гибель, злоба, смерть и кровь;Он — мир, порядок, сила и любовь!В нем тайна воли одинокой,Кующей молоты великих дел, —И, полон гордости, что знают дети рока,Он кровью вечности ее запечатлел. И вот он у столба распутья мирового,Где старые пути иным рассечены,Которым ринутся искатели иногоК блистательной заре неведомой весны!Он тем уже велик, что отдается страсти,Не думая, всей девственной душой,Что сам не знает он своей последней властиИ молний, вверенных ему судьбой!Да, он — загадка весь, с не найденным решеньем,И с головы до ног он погружен в народ,Что, целен и упрям, живет его движеньемИ с ним умрет. И пусть, свершив свой путь, пройдя подобно грому,Исчезнет он с земли в день празднеств иль стыда,И пусть шумит за ним иль слава, иль вражда,Пусть новый час принадлежит другому!Не до конца его друзья пошлиНа пламенный призыв пророческого слова.И если он исчез, то чтоб вернуться снова!Его душа была в грядущем, там, вдали,В просторах моря золотого.Отлив, пришедший в свой черед,Ее на дне не погребет!Его былая мощь сверкает в океане,Как искр бессчетность на волнах,И в плоть и кровь вошел огонь его мечтаний,И истины его — теперь во всех сердцах!

Вдоль по дорогам, меж дюн и болот,Рыщет и свищетТот, кто дурные советы дает. Ездит в двуколке зеленого цвета,Ездит по хляби, где тонет сапог,И сумасшедшая ждет его где-тоНа перекрестках размокших дорог.Делая дело свое втихомолку,Он оставляет ей лошадь, двуколку…Лошадь пасется, а ливень молотитРжавую воду в соседнем болоте…Тучи висят, как сырые лохмотья. В каждой деревне, как вечер придет,Ждут, что появится бог весть откудаТот, кто дурные советы дает. С гнусной ухмылкой, со взглядом косящимХодит, он, бродит по фермам пропащим,Где поселилась лихая беда,Где безысходна нужда.Стукнет в ворота неведомый кто-то…Кто это — друг или враг?Он тут как тут, когда бледный хозяинСмотрит в тоске, нищетою измаян,На помертвелый очаг.Стерто лицо, и одежда — дрянцо…Он достает из карманаБаночки, банки, флаконы и склянкиС ядами, зельями, с пакостью разной.Гаденький, сморщенный и безобразный,Вроде крестьянин, а все ж — не поймешь:Скользкой повадкой он очень похожНа шарлатана.Тихо гнусавит свои заклинанья,Словно читает святое писанье. Шепотом сладким, назойливо страстным,Он подстрекает к поступкам опасным.Тех, чья земля — лишь коряги да кочки,Он соблазняет поодиночке;Хочет втереться в доверье, проныра,К людям, которым, когда им не спится,Мнится, что пялит пустые глазницыСмерть из просторов зловещего мира. Если заложен твой дом или продан,Крысами и нищетою изглодан,Лампа погасла и выхода нет, —Он подает тебе мудрый совет:Дескать, не худо бы броситься с ходуВ омут, в стоячую, липкую воду;Выбрав местечко, где топь глубока,Плюхнуться на своего двойника! А стариков, чья бессильная плотьВяло висит на скелете,Словно лоскут, что терзают и рвутВетры в течение десятилетий,Не устает он шпынять и колоть:Тех — сыновьями, а тех — дочерьми,Что оставляют отца за дверьми,Как ты их в детстве ни холь, ни корми… Девушек он уговаривать мастерК пропасти сделать последний шажок.В сердце девчонки, чей взгляд — как ожог,Он распаляет порочные страсти.Ум ее бедный он держит в плену,Яд обещаний вливая ей в ухо.Хочет он, подлый, чтоб самка и шлюхаВ ней задушили и мать и жену,Чтобы была она только товаром,Мертвая — словно на старом погостеКамни да кости.Он присоветовал ростовщикамСоки сосать из несчастного края,Все разъедая, как опухоль злая,Все прибирая к рукам. Он им советы дает по дешевке,Учит их гнусной паучьей сноровкеСтискивать жертву, попавшую в сеть;Им, превращающим в золото хлам,Льстит он, твердя, что самим королямВласти подобной вовек не иметь. Он хоть кого доведет до греха.Часто случается под воскресенье —Пламя охватит селенье:Красного кто-то пустил петуха!Сжечь все дотла! Когда колоколаСпят и, бесстрастна, нема и глуха,Смотрит лишь ночь на людские дела,Он выбирает гумно иль сарай:Здесь поджигай!Ставит он метки, проворный и юркий,На штукатурке. Всех окропляет и ядом и желчью,В души вселяет он ненависть волчью.Мерзко хихикая: «Всем насолю!»Он отвращение к жизни внушаетИ на свиданье прийти приглашаетК старой осине: «Припас я петлю…Дерном я холмик потом устелю…»Так он блуждает по жалким и голымПризрачным селам;По деревням, где встречают дрожаДни платежа; Проклятый всеми и всеми хулимый,Но неизбывный и неистребимый —С клячей, с двуколкой, с безумною нищей,Что его ждет там, где по голенищеВ хляби сапог утопает, где хлесткийВетер беснуется на перекрестке.

Лобзанья мертвые годов минувшихОставили печать на дорогих чертах;Поблекло много роз и на твоих щекахПод строгим ветром лет мелькнувших; Твои уста и ясные глазаНе блещут больше молнией летучей,И над твоим челом не виснет тучейТвоя густая черная коса; И руки милые, с задумчивым мерцаньемНа пальцах, никогда уже не льнут ко мне,Чтоб целовать, мой лоб в минутном сне,Как утро мхи целует с трепетаньем; И тело юное, то тело, что мечтойЯ украшал с волнением когда-то,Уже не дышит свежестью и мятой,И плечи не сравню я с ивой молодой. Все гибнет и — увы! — все блекнет миг за мигом,И даже голос твой как будто изменен.Как зрелый мак, твой стройный стан склонен,И юность поддалась невидимым веригам! И все ж моя душа, верна, твердит тебе:Что мне до бега лет, назначенных судьбе!Я знаю, что никто во всей вселеннойНе изменит восторженной мечты,И для любви, глубокой, неизменной,Не значат ничего прикрасы красоты!

Блистательный тиран, чьей власти нет границ,В чертоге, где, даря двусмысленный совет,На пурпурную тень ложится солнца свет,Как золото корон на пурпур багряниц, Пирует, слушая восторженные клики,И видит, как толпа ликует в исступленьеЛишь при одном его безмолвном появленье.Им царства сметены, им свергнуты владыки, Он когти обрубил народу, и когдаПред ним, единственным, поверглись все во прах,В пресыщенной душе он ощущает страх:Увы, он одинок, отныне — навсегда. Невольно он в раба преображает друга,Любовь сжигает он своею жаркой славой,Как бешеный вулкан, неукротимой лавойИспепеляющий живую зелень луга. Достигнутая им безлюдна высота,И тщетно хочет он найти там божество.Молчит усталое желание его,И гордость алчная давно уже сыта. Он отрицает сам себя. Злорадно плавитОн слиток золотой своей огромной властиНа сумрачном огне жестокой, жгучей страстиК ниспровержению того, что люди славят. Однако ото всех он ужас прячет свой;Он нем, как цитадель, где ночи напролетЛишь эху собственных шагов внимает тот,Чей плещется штандарт на башне угловой. Священен он для всех. И кажется пороюЧто лучезарная божественная силаЕго наполнила собой и окружилаНепостижимостью, как дерево — корою. Но знает лишь небес всевидящая твердь,Что часто по лесам блуждает он один,По топким берегам обманчивых трясин,Где плесень царствует и где таится смерть. В болотах, где живут гонимые растенья,В зловонных логовах, в местах, где боязливоЦветут чертополох, терновник и крапива,Он жизнь опальную ласкает в упоенье. Он полон нежности и состраданья к ним,Колючим, замкнутым, озлобленным цветам;Они принадлежат ему, и только тамОн познает любовь и верит, что любим. С пылающей душой спешит он к ним склониться,К их сумеречным снам, к печали их вечерней;Он обнимает их, не убоясь их терний,И жжет его шипов живая власяница. И только потому за праздничным столомВ сверкающем дворце, где пурпурная теньИ золото лучей скрестились в этот день,Сидит он с поднятым, сияющим челом, Что отдает себя он поцелуям алым,Что тайно ото всех, в него вперивших взгляды,Он может мучиться, любить, просить пощады,Подставив грудь свою вонзающимся жалам.

Растет мой древний страх в равнине ледяной,Где Пастырь Ноябрей трубит, безмерно старый.Стоит он, как беда над робкою отарой,Трубит он, клича смерть из глубины земной.Над совестью моей, надо грустною странойТрагический рожок напрягся в муке ярой.Кричит он вдалеке, грозит он смутной каройНад кровью ивняка, над стылою волной.И овцы черные с клеймом багрово-краснымВернулись под бичом тем вечером ненастнымВ загон моей души, как скопище грехов.Мой неуемный страх растет во мгле морозной,Где в мертвой тишине трубит о буре грознойСтарейший изо всех жестоких пастухов.