Стихи Юлии Друниной

Я порою себя ощущаю связнойМежду теми, кто живИ кто отнят войной.И хотя пятилетки бегутТоропясь,Все тесней эта связь,Все прочней эта связь. Я — связная.Пусть грохот сражения стих:Донесеньем из бояОстался мой стих —Из котлов окружений,Пропастей пораженийИ с великих плацдармовПобедных сражений. Я — связная.Бреду в партизанском лесу,От живыхДонесенье погибшим несу:«Нет, ничто не забыто,Нет, никто не забыт,Даже тот,Кто в безвестной могиле лежит».

До сих пор не совсем понимаю,Как же я, и худа, и мала,Сквозь пожары к победному МаюВ кирзачах стопудовых дошла. И откуда взялось столько силыДаже в самых слабейших из нас?..Что гадать!— Был и есть у РоссииВечной прочности вечный запас.

Глаза бойца слезами налиты,Лежит он, напружиненный и белый,А я должна приросшие бинтыС него сорвать одним движеньем смелым.Одним движеньем — так учили нас.Одним движеньем — только в этом жалость…Но встретившись со взглядом страшных глаз,Я на движенье это не решалась.На бинт я щедро перекись лила,Стараясь отмочить его без боли.А фельдшерица становилась злаИ повторяла: «Горе мне с тобою!Так с каждым церемониться — беда.Да и ему лишь прибавляешь муки».Но раненые метили всегдаПопасть в мои медлительные руки. Не надо рвать приросшие бинты,Когда их можно снять почти без боли.Я это поняла, поймешь и ты…Как жалко, что науке добротыНельзя по книжкам научиться в школе!

Машенька, связистка, умиралаНа руках беспомощных моих.А в окопе пахло снегом талым,И налет артиллерийский стих.Из санроты не было повозки,Чью-то мать наш фельдшер величал. …О, погон измятые полоскиНа худых девчоночьих плечах!И лицо — родное, восковое,Под чалмой намокшего бинта!.. Прошипел снаряд над головою,Черный столб взметнулся у куста… Девочка в шинели уходилаОт войны, от жизни, от меня.Снова рыть в безмолвии могилу,Комьями замерзшими звеня… Подожди меня немного, Маша!Мне ведь тоже уцелеть навряд… Поклялась тогда я дружбой нашей:Если только возвращусь назад,Если это совершится чудо,То до смерти, до последних дней,Стану я всегда, везде и всюдуБолью строк напоминать о ней —Девочке, что тихо умиралаНа руках беспомощных моих. И запахнет фронтом — снегом талым,Кровью и пожарами мой стих. Только мы — однополчане павших,Их, безмолвных, воскресить вольны.Я не дам тебе исчезнуть, Маша, —Песнейвозвратишься ты с войны!

Хочу,чтоб как можно спокойней и сушеРассказ мой о сверстницах был…Четырнадцать школьниц — певуний, болтушек —В глубокий забросили тыл. Когда они прыгали вниз с самолетаВ январском продрогшем Крыму,«Ой, мамочка!» — тоненько выдохнул кто-тоВ пустую свистящую тьму. Не смог побелевший пилот почему-тоСознанье вины превозмочь…А три парашюта, а три парашютаСовсем не раскрылись в ту ночь… Оставшихся ливня укрыла завеса,И несколько суток подрядВ тревожной пустыне враждебного лесаОни свой искали отряд. Случалось потом с партизанками всяко:Порою в крови и пылиПолзли на опухших коленях в атаку —От голода встать не могли. И я понимаю, что в эти минутыМогла партизанкам помочьЛишь память о девушках, чьи парашютыСовсем не раскрылись в ту ночь… Бессмысленной гибели нету на свете —Сквозь годы, сквозь тучи бедыПоныне подругам, что выжили, светятТри тихо сгоревших звезды…

Я живу, президент,В пресловутой “империи зла” —Так назвать вы изволилиСпасшую землю страну…Наша юность пожаром,Наша юность Голгофой была,Ну, а вы, молодым,Как прошли мировую войну? Может быть, сквозь огоньК нам конвои с оружьем вели? —Мудрый Рузвельт пыталсяСоюзной державе помочь.И, казалось, в МурманскеВаши храбрые кораблиВыходила встречатьВся страна,Погружённая в ночь. Да, кромешная ночьНал Россией простерла крыла.Умирал Ленинград,И во тьме Шостакович гремел.Я пишу, президент,Из той самой “империи зла”,Где истерзанных школьницФашисты вели на расстрел. Оседала война сединойУ детей на висках,В материнских застывших глазахЗамерзала кристаллами слёз…Может, вы, словно Кеннеди,В американских войскахТоже собственной кровьюВ победу свой сделали взнос?.. Я живу, президент,В пресловутой “империи зла”…Там, где чтут Достоевского,Лорку с Уитменом чтут.Горько мне, что СамантаТак странно из жизни ушла,Больно мне, что в НевадеМосты между душами рвут. Ваши авианосцыОсвещает, бледнея, луна.Между жизнью и смертьюТакая тончайшая нить…Как прекрасна планета,И как уязвима она!Как землян умоляетЕё защитить, заслонить!Я живу, президент,В пресловутой “империи зла”…

В семнадцать совсем уже были мы взрослые —Ведь нам подрастать на войне довелось…А нынче сменили нас девочки рослыеСо взбитыми космами ярких волос. Красивые, черти! Мы были другими —Военной голодной поры малыши.Но парни, которые с нами дружили,Считали, как видно, что мы хороши. Любимые нас целовали в траншее,Любимые нам перед боем клялись.Чумазые, тощие, мы хорошелиИ верили: это на целую жизнь. Эх, только бы выжить!.. Вернулись немногие.И можно ли ставить любимым в вину,Что нравятся девочки им длинноногие,Которые только рождались в войну? И правда, как могут не нравиться весны,Цветение, первый полет каблучков,И даже сожженные краскою космы,Когда их хозяйкам семнадцать годков. А годы, как листья осенние, кружатся.И кажется часто, ровесницы, мне —В борьбе за любовь пригодится нам мужествоНе меньше, чем на войне…

Да, многое в сердцах у нас умрет,Но многое останется нетленным:Я не забуду сорок пятый год —Голодный, радостный, послевоенный. В тот год, от всей души удивленыТому, что уцелели почему-то,Мы возвращались к жизни от войны,Благословляя каждую минуту. Как дорог был нам каждый трудный день,Как «на гражданке» все нам было мило!Пусть жили мы в плену очередей,Пусть замерзали в комнатах чернила. И нынче, если давит плечи быт,Я и на быт взираю, как на чудо:Год сорок пятый мной не позабыт,Я возвращенья к жизни не забуду!

Недостойно сражаться с тобою,Так любимым когда-то —Пойми!..Я сдаюсь,Отступаю без боя.Мы должныОставаться людьми.Пусть, доверив тебе свою душу,Я попала в большую беду.Кодекс честиИ здесь не нарушу —Лишь себя упрекая,Уйду…

Полжизни мы теряем из-за спешки.Спеша, не замечаем мы подчасНи лужицы на шляпке сыроежки,Ни боли в глубине любимых глаз…И лишь, как говорится, на закате,Средь суеты, в плену успеха, вдруг,Тебя безжалостно за горло схватитХолодными ручищами испуг:Жил на бегу, за призраком в погоне,В сетях забот и неотложных дел…А может главное — и проворонил…А может главное — и проглядел…

Все говорим:«Бережем тех, кого любим,Очень».И вдруг полоснем,Как ножом, по сердцу —Так, между прочим. Не в силах и объяснить,Задумавшись над минувшим,Зачем обрываем нить,Которой связаны души.Скажи, ах, скажи — зачем?..Молчишь, опустив ресницы. А я на твоем плечеНе скоро смогу забыться.Не скоро растает снег,И холодно будет долго…Обязан быть человекК тому, кого любит, добрым.

Помоги, пожалуйста, влюбиться,Друг мой милый, заново в тебя,Так, чтоб в тучах грянули зарницы,Чтоб фанфары вспыхнули, трубя. Чтобы юность снова повторилась –Где ее крылатые шаги?Я люблю тебя, но сделай милость:Заново влюбиться помоги! Невозможно, говорят, не верю!Да и ты, пожалуйста, не верь!Может быть, влюбленности потеря –Самая большая из потерь…

Брест в сорок первом.Ночь в разгаре лета.На сцене — самодеятельный хор.Потом: «Джульетта, о моя Джульетта!» —Вздымает руки молодой майор. Да, репетиции сегодня затянулись,Но не беда: ведь завтра выходной.Спешат домой вдоль сладко спящих улицМайор Ромео с девочкой-женой. Она и впрямь похожа на ДжульеттуИ, как Джульетта, страстно влюблена… Брест в сорок первом.Ночь в разгаре лета.И тишина, такая тишина! Летят последние минуты мира!Проходит час, потом пройдет другой,И мрачная трагедия ШекспираПокажется забавною игрой…

Я хочу забыть вас, полковчане,Но на это не хватает сил,Потому что мешковатый пареньСердцем амбразуру заслонил.Потому что полковое знамяРаненая девушка несла —Скромная толстушка из Рязани,Из совсем обычного села.Всё забыть. И только слушать песни.И бродить часами на ветру…Где же мой застенчивый ровесник,Наш немногословный политрук?Я хочу забыть свою пехоту.Я забыть пехоту не могу.Беларусь. Горящие болота.Мёртвые шинели на снегу.

Стиснуты зубы плотно, сведены брови круто.Жёсток упрямый волос над невесёлым лбом.Весь ты какой-то новый, сумрачный, неуютный,Словно большой, добротный, но необжитый дом. Прячешь глаза в ресницы, пристальный взгляд заметив.С ласковою усмешкой думаю я не раз:«Кто же тебя полюбит, кто же в тебя вселится,Кто же огонь засветит в окнах широких глаз?»

Люди дрожат от стужиСеверной злой весной,А мне показались лужиНебом на мостовой.Я расплескала небо,Волны бегут гурьбой.Если ты здесь не был,Мы побываем с тобой.Мы побываем всюду:Кто уцелел в огне,Знает, что жизнь — чудо,Молодость — чудо вдвойне.

Наездника почтительные рукиНа ней, артистке, вот уж скоро годНе стягивали бережно подпруги,Не украшали мундштуками рот… Она в галантном не кружилась танце,Не мчалась по арене взад -назад —Когда лошадке стукнуло 16,То это, словно наши 60! На пенсию тогда уходят люди,Но со зверья другой, понятно, спрос.«Зря жрет овес ,- решили в цирке ,- сбудемМы эту старушенцию в обоз». И вот она, почти совсем слепая,Впряглась, вздыхая, в рваную шлею…И потащила, тяжело ступая,Телегу дребезжащую свою. Шел серый дождь, рассвет промозглый брезжилВ разбитые копыта лезла грязь,Над ней, балованной звездой манежа,Куражился возница, матерясь. Ломовики, теперь ее коллеги,Взирали на циркачку свысока…Дни дребезжат, как старые телеги,Кнут обжигает впалые бока. И все же ночью, в деннике убогом,Самой себе во мраке не видна,Присев на задние трясущиеся ноги,Пытается вальсировать она.

Я, признаться, сберечь не сумела шинели —На пальто перешили служивую мне.Было трудное время… К тому же хотелиМы скорее забыть о войне. Я пальто из шинели давно износила,Подарила я дочке с пилотки звезду.Но коль сердце моё тебе нужно, Россия,Ты возьми его, как в сорок первом году!

Сколько шику в нарядных ножках —И описывать не берусь!Щеголяет Париж в сапожках,Именуемых «а-ля рюс».Попадаются с острым носом,Есть с квадратным —На всякий вкус.Но, признаться, смотря я косо,И, быть может, чуть-чуть сержусь.Вижу я сапоги, не сапожки,Просто русские, а не «рюс», —Те, кирзовые, трехпудовые,Слышу грубых подметок стук,Вижу блики пожаров багровыеЯ в глазах фронтовых подруг.Словно поступь моей РоссииБыли девочек тех шаги.Не для шика тогда носилиНаши женщины сапоги!..Пусть блистают сапожки узкие —Я о моде судить не берусь.Но сравню ли я с ними русские,Просто русские, а не «рюс»?

В соседнем кинотеатре последняя лампа тухнет,А в доме у нас зажёгся в одном из окошек свет, —Стараясь шагать бесшумно, на коммунальную кухню,В прозу кастрюль и тарелок, вступил молодой поэт. Ещё не имеет парень отдельного кабинета,Ещё и стола для работы себе он не приобрёл.Но если сказать по правде — парню плевать на это:Шаткий кухонный столик заменит письменный стол. Громко поёт холодильник. Бойко щёлкает счётчик.Кран подпевает басом. Сердце в груди поёт.Как хорошо на кухне сидеть над стихами ночью,Если живёшь на свете всего двадцать первый год! Восемь кухонных метров — кто говорит, что тесно?Всю солнечную систему поэт поместит сюда.Будут почёт и деньги, будет он всем известен,Только таким богатым не будет он никогда!..

Ко мне в окоп сквозь минные разрывыНезваной гостьей забрела любовь.Не знала я, что можно стать счастливойУ дымных сталинградских берегов. Мои неповторимые рассветы!Крутой разгон мальчишеских дорог!… Опять горит обветренное лето,Опять осколки падают у ног. По-сталинградски падают осколки,А я одна, наедине с судьбой.Порою Вислу называю Волгой,Но никого не спутаю с тобой!

В голом парке коченеют клёны.Дребезжат трамваи на кругу.Вот уже и номер телефонаТвоего я вспомнить не могу… До чего же неуютно, пусто.Всё покрыто серой пеленой.И становится немножко грустно,Что ничто не вечно под луной…

Капели, капелиЗвенят в январе,И птицы запелиНа зимней заре.На раме оконной,Поверив в апрель,От одури соннойОпомнился шмель:Гудит обалдело,Тяжёлый от сна.Хорошее дело —Зимою весна! О солнце тоскуя,Устав от зимы,Ошибку такуюПриветствуем мы.Помедли немножко,Январский апрель!… Трёт ножку о ножкуИ крутится шмель. И нам ошибатьсяПорою дано —Сегодня мне двадцатьИ кровь как вино.В ней бродит несмелоРазбуженный хмель.Хорошее дело —Зимою апрель!

Брожу по набережной снова.Грустит на рейде теплоход.И прелесть улочек портовыхВновь за душу меня берет. Прохладно, солнечно и тихо.Ай-Петри в скудном серебре.… Нет, не курортною франтихойБывает Ялта в январе. Она совсем не та, что летом,-Скромна, приветлива, проста.И сердце мне сжимает этаЗастенчивая красота. И вижу я все чаще-чаще,В музейный забредая сад,Бородку клином, плащ летящий,Из-под пенсне усталый взгляд…

Где ж вы, одноклассницы-девчонки?Через годы всё гляжу вам вслед —Стираные старые юбчонкиТреплет ветер предвоенных лет.Кофточки, блестящие от глажки,Тапочки, чинённые сто раз…С полным основанием стиляжкиПосчитали б чучелами нас!Было трудно. Всякое бывало.Но остались мы освещеныЗаревом отцовских идеалов,Духу Революции верны.Потому, когда, гремя в набаты,Вдруг война к нам в детство ворвалась,Так летели вы в военкоматы,Тапочки, чинённые сто раз!Помнишь Люську, Люську-заводилу:Нос — картошкой, а ресницы — лён?Нашу Люську в братскую могилуПроводил стрелковый батальон…А Наташа? Робкая походка,Первая тихоня из тихонь —Бросилась к подбитой самоходке,Бросилась к товарищам в огонь…Не звенят солдатские медали,Много лет, не просыпаясь, спятТе, кто Волгограда не отдали,Хоть тогда он звался Сталинград.Вы поймите, стильные девчонки,Я не пожалею никогда,Что носила старые юбчонки,Что мужала в горькие года!